Второй репортаж Зары Абдуллаевой из Венеции посвящен картине Ульриха Зайдля «В подвале» (Im Keller).

Фильм «В подвале» Ульриха Зайдля, показанный вне конкурса на Мостре, пока что самый радикальный и совершенно неподцензурный для нашего проката. Слово «радикальный» сам режиссер не употребляет и ему сопротивляется, однако обывательское сознание австрийцев никогда еще не было вспорото, продемонстрировано с таким убийственным холодком, а также китчем, трепетным ужасом, заурядным  кошмаром, вызывающим в зале недобрый инстинктивный смешок. Смеяться, вообще говоря, не слишком охота, когда, например, три австрияка рассуждают про турок, родившихся в Австрии, насилующих местных женщин, обращающихся с ними, как с рабынями только потому, что лишены логического мышления, будучи уверенными, что логика – прерогатива Бога. Или, скажем, когда старый австрияк, участник духового оркестра, чей подвал увешен семейными фотографиями и портретами Гитлера, объясняет, что самый парадный портрет фюрера ему подарили на свадьбу как лучший подарок, и он его сразу повесил в подвал.

Конечно, это антифашистский фильм, но отнюдь не публицистический. Просто музыка и фашистские, ксенофобские наклонности в крови у австрийского населения. У представителей среднего класса всех уровней и разрядов. Их желания, фобии и всевозможные навязчивости, связанные с насилием, ролевым поведением «господина, госпожи и жертвы», столь волнуют Зайдлю, что удивляться не перестаешь. И они, в сущности, неисчерпаемы для его исследования.

По сравнению даже с «Собачьей жарой» новый документальный фильм социального диагноста и настоящего антрополога Зайдля снят так, будто никаких табу для него вообще не существует. Но идейная жесткость сочетается у него с безупречно художественным, очень дистанцированным взглядом.

Его последний документальный опыт есть трансгрессия в глубинные и повседневные помыслы австрийцев – в андеграунд их душевных и телесных перверсий. Но не только.

«В подвале», официальный трейлер

Режиссер предуведомил в фестивальном каталоге, что в подвалах австрийские граждане проводят гораздо больше времени, нежели в жилой части своих домов. Именно в подвалах протекает их интимная жизнь. Не жизнь даже, а мечта. Реализованная. Вот немолодая тетенька спускается в подвальные помещения (у нее их несколько), чтобы покачать, спеть колыбельные свои «дочкам», имеющим разные имена. На самом деле куклам, до жути похожим на настоящих младенцев. Она их держит в коробках с крышками – в гробиках. Эти тайные свидания есть смысл ее жизни, о которой ничего, как и об упомянутом кукле «папе», зрители ничего не узнают.

Вот некий австрияк меланхолично наблюдает, как в его террариуме громадная змея пожирает белую мышь. Вот уборщик (в титрах названный, как, надо полагать, и в жизни, Фрицем Лангом), поет итальянские песни, перечисляя оперных персонажей (от Рудольфо до Манрико), в которых он мог бы блеснуть своим «соль», ненавидит турок и стреляет по реальным и воображаемым мишеням, отдаваясь своим музыкальным, истребительским страстям с одинаковым, поистине поэтическим рвением. Но и вполне отстраненно. Научить непрофессиональных актеров действовать с пугающей профессиональных зрителей естественностью Зайдль умеет, но в этом фильме он достиг какой-то немыслимой смелости и перфекционистской достоверности.

«В подвале» прорежен, как водится, фронтальными мизансценами, играющими тут роль цезуры, прерывающей полукомические или садомазохистские эпизоды, которым отдаются  фигуранты фильма с едва ли не научной показательной бесстрастностью. В этих цезурах то тетки сторожат работающие стиральные машины, то пожилая супружеская пара «вклеилась» в барную стойку, став объектами подвального интерьера, то другая парочка уселась на диван, но прежде, в других сценах, рассказав о высокой цене на мебель, которая украшает подвал, где « раньше справляли дни рождения».

Среди персонажей этого эксперимента о подсознании австрийского общества находится и охотник. Стены его подвала украшены чучелами многообразных животных, а в рассказе о « венском шницеле», который готовит его жена, упомянут бородавочник: его мясо очень мягкое и годится для национального блюда. Правда, кто его ест, не догадывается о раритетной добыче мужа австрийской кулинарки.

Сексуальные тайники австрийцев, да вообще людей, Зайдль выводит из подвалов на экран в абсолютно непристойных и потому невинных, как строгие картинки из медицинских пособиий, мизансценах. Театральный охранник по совместительству выполнет роль раба ученой госпожи, навязчиво убеждающей зрителей в том, что она не стремится доминировать. Это действительно гротескные эпизоды, пересказывать которые невозможно без эвфемизмов, но ими пользоваться западло. Степень откровенности в сексуальных сценах достигает тут такой откровенности и такого «сухого» академизма, что впору (однако не стану) говорить о зайдлевской хирургической проницательности относительно природы человека, загадочной, животной, философической, то есть комментирующей свои позывы и действия, и невероятно инфантильной.

Есть тут и корпулентная проститутка, и  добропорядочный, но с «запросами» клиент, пользующей ее на гинекологическом кресле в подвале с густо красными стенами. Есть и немолодой человечек, наблюдающий за детской железной дорогой. Есть потрясающий в своей энциклопедической подробности монолог мазохистки. Есть и молчаливая молодежь, неизвестно от кого (от нечего делать?) таящаяся в подвале. Есть и музыкальные номера: духового оркестра с ударниками и соло подвального тенора. Все-таки музыкальности у австрийцев не отнять. Как, впрочем, и фашистской генетики. Но не эстетики. Это различение смысла и стиля, содержания и формы Зайдль чувствует и воспроизводит так, как никто в европейском искусстве. Не только в кино. Выставка из кадров этого фильма могла бы стать гораздо мощнее, чем из кадров трилогии «Рай». А венецианская биеннале была бы для нее площадкой слишком буржуазной и гламурной. Вот так.