Мещанская драма. Перестройка: двадцать лет спустя

Леонид Соков. «Медведь и робот». Из серии «Политические игрушки». 1982
Леонид Соков. «Медведь и робот». Из серии «Политические игрушки». 1982

«Перестройка» — самая значимая эпоха новейшей отечественной истории. Пережитая несколькими поколениями советских людей и по-разному ими воспринятая, она радикально изменила судьбы всех — и апологетов, и оппонентов «времени великого перелома». Определила материальное существование, нравственные и идеологические приоритеты, мышление и поведение. Создала новую художественную среду, новый тип культуры.

«Перестройка» — не событие, а процесс, незавершенный и, казалось, необратимый. Однако сегодняшняя реальность настойчиво заставляет в этом усомниться. Время, сперва тихо-тихо, а потом все шустрее двинулось вспять — в политике, в сознании и, конечно, в культуре. Вот почему сейчас — в ситуации дискредитации «лихих 90-х» — так важно подвести «предварительные итоги», зафиксировать черты неповторимого двадцатилетия, осмыслить самые разные аспекты его наследия, постаравшись объективно, пока взгляд не затуманит пелена ностальгии, оценить ушедшую и «уходящую натуру».

Этим актуальным задачам отвечают материалы, собранные в рубрике «Здесь и теперь»: эссе публициста Дениса Драгунского; дискуссия о художественном процессе в России 80-х — начала 90-х, проведенная в рамках выставки «Гласность/Перестройка» в московской галерее «Diehl+Gallery One», и беседа с известным музейным куратором и искусствоведом Андреем Ерофеевым, чья деятельность в поддержку перестроечного андерграунда не раз упоминается участниками разговора.

Новые времена наступают быстро.

Вот телепередача про новый учебник истории — тот самый, особо концептуальный, где главного российского преступника называют «эффективным менеджером».

Интервью с учениками. Говорят девочки класса из седьмого, когда дети уже начинают всерьез думать о серьезных вещах, но еще сохраняются детскость облика, фразы и интонации. Оттого все сказанное воспринимается как истина, изрекаемая младенцем.

Девочки начитанные, воспитанные, хорошо одетые. Видно, что из благополучных семей. «Эти дети знают о загранице не понаслышке», — сказал корреспондент, предваряя интервью. То есть активно вкушают плоды демократических и рыночных реформ.

— Россия — очень большая страна, — говорит одна девочка. — Демократия нам не нужна. Россией нужно управлять по-другому.

— России нужен вождь, вроде как отец, сильный человек, — говорит другая девочка. — Чтоб народ за ним шел.

Если мы действительно строим авторитарное государство — о чем, собственно, и мечтают эти милые девочки, — то их обеих, вместе с родителями и учителями, надо быстренько арестовать. При определении их вины использовать приснопамятное «объективное вменение» по Вышинскому. Потому что девочки объективно выступают против народа — ведь это народ на референдуме принял демократическую Конституцию. Как называется тот, кто против народа? Правильно, враг народа. Вам, девочки, нужен вождь, царь-отец? Значит, объективно вы хотите свергнуть нашего всенародно-демократически-избранного-президента. В глаза смотри, террористка! Кто научил? Говори имена-фамилии! Что? Тебе всего тринадцать лет? Чепуха, при «эффективном менеджере» с двенадцати лет вышку давали.

Но беда — или все-таки счастье! — в том, что ничего подобного не случится.

Это при авторитарно-полицейском режиме ругать диктатуру и надеяться на пришествие демократии — нельзя. Накажут очень больно. Те, которым чуть больше тридцати, это прекрасно помнят. А при демократии можно ругать свободу и призывать диктатора на трон. Те, которым чуть меньше тридцати, это прекрасно усвоили, и не читая Конституцию. Общая вольная атмосфера способствует хамству по адресу того политического устройства, которое обеспечивает эту вольность.

У меня была свобода, я ее любил — вот прошло четыре года, я ее убил...

И всем понятно, как следует понимать слово «демократия» в девочкиных устах. Уж, конечно, речь не о законно избранном президенте, не о Государственной думе вкупе с Советом Федерации. Демократия — это что-то шаткое, сомнительное, непатриотичное, антироссийское (а значит, прозападное), мешающее спокойно жить... А то, что в Конституции написано, — да бросьте вы, сами, что ли, не понимаете? В сталинской конституции тоже много чего было. И ничего.

В общем, приехали. Невнятное бурчание по поводу «позорно-провальных 90-х» оформилось в четкую, детям доступную формулу. Демократия нам не нужна, нам нужен сильный лидер. Можно прибавить еще несколько унылых шаблонов: Запад наш враг, у нас особая духовность, все наши недостатки — отдельные.

Легче всего сказать, что дети — это простодушные лисенята, которые своими носиками тут же унюхивают тончайшие движения политического ветра. Они чуют то, что взрослые — даже самые истовые приверженцы крутых мер — пока еще остерегаются произносить вслух. Дети говорят за взрослых, облегчая взрослую задачу. Согласие ученика с учителем — это модель консенсуса народа и власти.

Но остается вопрос — почему?

Почему столь славный период, каким были 1990-е годы, так настойчиво и смачно обливается грязью? Ведь именно тогда, в эти совсем недавние времена, Россия сама, по собственной инициативе, без малейшей помощи и подсказки извне провела самую грандиозную в обозримой истории «работу над ошибками». Россия гораздо раньше Запада поняла всю опасность социалистического эксперимента, обернувшегося убийством, агрессией и развалом народного хозяйства. Запад еще восторгался коммунистическим проектом, а Иван Солоневич уже в 1936 году все рассказал о советских лагерях и пытках. Но Запад не услышал. Фейхтвангер показался убедительнее. Да и Солженицына Запад услышал только тогда, когда военное превосходство СССР в Европе стало реально опасным. Но и в те годы Запад изгибался по лекалам «разрядки напряженности»; вранье, что Рейган и Тэтчер к чему-то принудили советскую империю. Она принудила себя сама, на двух фронтах.

Разрушенное еще в 30-е годы сельское хозяйство аукнулось тотальной зависимостью от производителей зерна и от конкурентов на нефтяном рынке. Но был и второй фронт: не уничтоженная окончательно национальная совесть, ответственные интеллектуалы, для которых судьба страны была смыслом жизни. Разные люди — от нищих учителей и секретарш, которые передавали друг другу «Хронику текущих событий» на папиросной бумаге, до номенклатурных спичрайтеров со Старой площади, которые старались прокричать в уши маразмеющим вождям что-то разумное. Эти люди, собственно, были цветом русской (пардон, советской) нации — они и обезвредили проржавевшую бомбу СССР. Больше того, они сделали невозможное — превратили протухшую советскую уху в полноводную российскую реку с живой рыбой.

1991 год — это национальный подвиг России. Она сама сбросила со своих плеч коммунистическое ярмо. Освободила десятки наций, сотни миллионов людей от имперского плена. Спасла Европу и весь мир от ядерной войны, практически неминуемой в условиях глобального противостояния. Только очень странные люди могут назвать эти годы торжества русского духа, русской всечеловечности — эпохой неудач и провалов.

Как ни крути, как ни ругай нынешнюю и недавнюю российскую власть — в России сегодня демократия и свободная рыночная экономика.

Но Россия опять недовольна. И не тем она недовольна, что права и свободы все сильнее ограничиваются, а монополии подгребают под себя рынок. Нет! Россия недовольна тем, что слишком много свободы. И особенно недовольна Западом, в котором привычно (уж до зевоты, до тошноты привычно) видится источник всех зол и несчастий.

Почему же?

Можно, конечно, рассуждать метаисторически. Сказать, что Россия (вернее, российская элита) в очередной раз исчерпала ресурс демократии и западничества. Отношения с Западом важны, потому что любая нация себя с кем-то сопоставляет, рисует свой автопортрет на фоне соседей. Для России такой фон и стандарт — Европа. Идейно, социально и культурно суверенных наций не бывает. Исключение — Китай, но надо тысячелетиями жить практически в полной изоляции от всего мира, надо иметь громадное население, чтобы стать совершенно самодостаточной страной, стать нацией, которая сама себе человечество. Даже Индия не такова — и тем более не такова Россия.

Наша страна то обращалась к Западу, то отворачивалась от него. Эти циклы русской истории прослеживаются явственно и на протяжении веков, а иногда даже в течение правления одного самодержца: царь мог начать как западник и интеграционист, а закончить как изоляционист-самобытник. Отчего же ресурс демократии и западничества так быстро заканчивался? Одна из причин в том, что Россия в смысле прокорма правящей элиты была устроена довольно примитивно. Нельзя быть западником и одновременно крепостником или Кит Китычем; если, конечно, под западничеством понимать не салонные беседы, а устроение государственной жизни на началах свободы и права. Однако реальное западничество настоятельно требовало перестройки России — а на коренную перестройку правящее сословие оказалось неспособным. Поэтому российская элита во имя собственного комфорта периодически отказывалась от свободы.

Только в конце 80-х — начале 90-х наше правящее сословие и интеллектуальная элита оказались — едва ли не впервые за два или три века — на высоте национальных задач. Осуществили издавна чаемую перестройку.

Чего же теперь браниться и плеваться? Ругать демократию и ненавидеть Запад?

Тут уже дело не только в демократическом ресурсе элит. Тут говорят свое слово широкие, извините, массы. Правда, назвать их «народными» у меня язык не поворачивается. «Широкие массы потребителей доступных товаров и услуг», — скажем так.

Реформаторы 1990-х, отважные Ельцин, Гайдар и Чубайс (а также все деятели демократической перестройки внутри СССР) наткнулись на... На своекорыстных капиталистов и коррумпированных чиновников? На косность непросвещенного народа? На сопротивление «внутреннего советского человека», который живет в каждом из нас? Да нет же! Реформаторы наткнулись на удачное осуществление собственных планов и проектов. Больно стукнулись о них.

Бойтесь ваших мечтаний. Они иногда становятся реальностью.

Чего хотели реформаторы? Демократии и рыночной экономики. Иными словами, они стремились построить буржуазное общество. Буржуазное же общество на практике является мелкобуржуазным — хотя бы потому, что даже из числа предпринимателей только крохотное большинство становится крупными капиталистами. Общество демократии и рынка — это общество лавочников и фермеров, клерков. Они и есть мелкие буржуа.

Мелкий буржуа в каком-то смысле гораздо тупее, чем «совок». «Совка» всю жизнь заставляли смотреть чуть выше собственного (как правило, не шибко толстого) пуза. Мелкий буржуа доктринально смотрит в корыто. Его интересы не простираются дальше сканворда и «ржачных» программ на ТВ. Он не умеет думать хотя бы на две ступеньки. Я говорил справному пригородному мужику: вот если бы не демократия, не Ельцин с Гайдаром, фигу бы у тебя был коттедж двухэтажный и свой автосервис. «При чем тут Гайдар? — кричал он. — Я своими руками заработал!» Интересно, что это человек, который по возрасту и биографии должен помнить про ОБХСС и «нетрудовые доходы». Однако забыл. Что ж говорить про молодых людей, которые искренне полагают, что и при Советах ездили в Анталию, звонили по мобильнику, сидели в ЖЖ. Плюс к тому «нас тогда все боялись». Благодать: тут тебе плеер в ушах, тут тебе всеобщий трепет.

Самодовольное и злое личико мелкого буржуа («мурло мещанина», как говорил Маяковский) — неизбежный гарнир любой буржуазной демократии. Но — именно демократии.

Чтоб на этой роже не нарисовались усики и челка, должна потрудиться интеллектуальная и творческая элита. Пока она заглядывает в глаза власти. А власть подхалимствует перед мелким буржуа. Власть понять можно: ей надо выборы выигрывать, называется демократия все-таки. Но трудно понять мастеров культуры: повторяя мелкобуржуазные куплеты о кознях Запада, они сами себе роют могилу.

Реклама как оружие

Блоги

Реклама как оружие

Зара Абдуллаева

Чилийский режиссер Пабло Ларрейн снимает политическое кино. Военный переворот 1973 года, убийство Альенде мотивировали его арт-проект Post mortem, отобранный в конкурс венецианского фестиваля (2010). «Нет» – мейнстримный фильм о рекламной гонке сторонников Пиночета и демократов во время референдума 1988 года по вопросу, оставаться ли диктатору на посту еще восемь лет или оставить пост, – был номинирован на «Оскар».

Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

№3/4

Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

Вероника Хлебникова

20 июня в Музее современного искусства GARAGE будет показан фильм Сергея Лозницы «День Победы». Показ предваряют еще две короткометражных картины режиссера – «Отражения» (2014, 17 мин.) и «Старое еврейское кладбище» (2015, 20 мин.). В связи с этим событием публикуем статьи Олега Ковалова и Вероники Хлебниковой из 3/4 номера журнала «ИСКУССТВО КИНО» о фильме «День Победы». Ниже – рецензия Вероники Хлебниковой.

Новости

«Ленинлэнд» завоевал Гран-при на V «Свидании с Россией»

02.10.2014

27 сентября в Республике Ингушетия завершился завершился V Международный фестиваль туристического кино «Свидание с Россией». Фестиваль проводился Некоммерческим партнерством Содействия развитию кино и туризма «КиТ» и Комитетом по туризму Республики Ингушетия при поддержке Министерства культуры РФ, Федерального агентства по туризму РФ, Союза кинематографистов РФ.