Греза 2.0

Школьнику — Нео и Тринити, домохозяйке — доктора Хауса, бухгалтеру — укротителя тигров. Принято думать, что в кино ходят, чтобы восполнить в воображаемом нехватку реального. Реальность несовершенна, и примирить с ней может только мечта. Но нас обманывают — или мы сами себя обманываем: мечта еще никогда никого ни с чем не примиряла.

Кино — первое визуальное искусство, которое было избавлено от необходимости подражать природе: киноаппарат воспроизводит действительность, не требуя усилий от человека. Изобразительная реалистичность кино «санкционировала» нереалистическое изображение мира: говоря языком ранних кинотеоретиков, дух обрел почву фотографической достоверности и устремился к ложному. Кино быстро снискало репутацию вымысла par excellence, антипода «реальной жизни». С легкой руки Ильи Эренбурга его стали называть «фабрикой грез».

Как человек-невидимка нуждается в одежде — чтобы быть узнанным и признанным, так и греза нуждается в объективации. В кинематографе она нашла себе прибежище — словно перешла из газообразного состояния в более устойчивое жидкое (мечтания связывают с созерцанием облаков и звезд — газовых шаров, в то время как кино можно сравнить с необратимым водным потоком). Заручившись гарантией объективного воплощения, мечта в кино отделяется от субъекта — как автора, так и зрителя — с невиданной в истории легкостью.

Однако способность кинематографа объективировать мечту была в конечном итоге использована против самой мечты. Сегодняшний кинозритель получает вместо грезы сухой паек реального, поданный под видом грезы: кино давно превратилось из «фабрики грез» в «фабрику реального». Не того реального, на которое можно опереться, не «правды», за которую можно держаться, а того реального, которое олицетворял ницшевский осел из «Заратустры»: для него реальность — это страдание, тяжесть, которую нужно нести. Осел говорит устами обывателя: не путайте реальное с грезой, греза — это бегство от реального. Но не путает ли сам осел реальность с тяжестью? Осел говорит: всех ожидает смерть (старость, налоговый инспектор, начало рабочей недели) — разве это не печально? «Разумеется, печально, — ответит ему Заратустра, — но вот только скажи, осел: почему ты не умеешь танцевать?»

Если в свои первые дни кино обладало для зрителя магической силой, то последующая его эксплуатация привела к тому, что силой этого воздействия стало измеряться человеческое бессилие: чем ярче, как считается, мечта на киноэкране, тем меньше будет у кинозрителя желание воплотить ее в жизнь. Функция кино сегодня — не столько индуцировать грезу, сколько легитимировать тяжесть реального. «Это жизнь, а не кино», — всюду говорят нам, но на это мы ответим: «Нет, это еще не жизнь». Кино стало инструментом примирения с действительностью за счет фальсификации мечты. «Это всего лишь греза, а не жизнь», — говорят нам, на что мы отвечаем: «Нет, это еще не греза». Граница между грезой и реальностью пролегает теперь строго по линии кинотеатральных касс — но как можно грезить, когда есть границы?

На повестке дня сегодня — «перезагрузка» грезы. И задача эта не для кинематографистов, а в первую очередь для самих зрителей. Чтобы «перезагрезить» кино, зритель должен перестать бояться скуки. Ведь по-настоящему мечтает лишь тот, кто по-настоящему заскучал. А заскучавший мечтатель никогда не удовлетворится суррогатом грезы и не спутает его с грезой 2.0.