В конце 90-х снимать Москву было непросто: в ней не было вертикали – одна горизонталь, неровная и рыхлая. При статичной 35-мм камере это создавало проблемы: кадр было трудно закомпоновать. Из этого можно было выкрутиться ручной легкой камерой – но их тогда толком не было. 

Сейчас вертикаль появилась – понатыкали высотных зданий, город приобрел разный масштаб: от мелкого – витрины, киоски у метро – до монументального. 

«Проступила» советская застройка – она перестала быть фоном, а выделилась в фигуру – появились конт­растирующие детали: лужковский бодрый кич, стекло и бетон 2000-х. 

Комбинация плохого и приемлемого вкуса, разных социальных языков, останков нескольких утопий – сталинизма, гуманизированного сталинизма, социализма с панельным лицом, дешевого и все более дорогого капитализма.

Много уродов: «Наутилус» на Лубянке, библиотека МГУ – монументальный и нелепый проект, реализованный из самых дешевых материалов – будто экономили и на проекте, и на воплощении тоже. Коррупция с ушами торчит из точечной застройки – прошлое уничтожается, несмотря на призывы и «скрепы». Даже в Сретенском монастыре – уж на что родник духовности, – а и то почти закончили нечто элитное офисно-жилое.

Приводит в бешенство состояние конструктивистских зданий – их в Москве очень много, это золотой фонд мировой архитектуры. Все ужасно запущено, ветшает и рушится. (Не только в Москве, впрочем.) В этом – свинство: в отношении к собственному наследию. Дикость и жлобство – этого много. Персонажи и персонажихи, выходящие из… бара, окруженного черными «Кайенами» и «Мерседесами» со спящими, разинувшими рот охранниками. Как тут ездят, как подрезают.

Москва, на мой взгляд, – пирог из культуры и жлобства, воспоминаний и свинства. Тут на каждом квадратном метре что-то было – и до тебя, и с тобой. И на этом же метре всегда будет свежий плевок.

Недавно ночью на Чистых прудах в одном из окон увидел интерьер – как не отсюда – проектор, кресла, доска, книги на полках. Ремонт с иголочки: оказалось – библиотека имени Достоевского. Капков много сделал для гуманизации лица Москвы. Думаю, что Парк культуры и набережные – лучшее, что произошло – со страной! – за последние пятнадцать лет. Удивительно было наблюдать, как гуманизированная, не жлобская среда меняет поведение людей: куда-то подевались гопники, откуда-то взялось множество нормальных физиономий.

Парк культуры – пример, как внедрение осмысленного порядка и простого здравого смысла, основанного не на воровских, а на всем понятных нормальных, человеческих началах, меняет российскую ситуацию. Меняет сверху – но народ с радостью подстраивается.

Что я в свое время не снял и что снял бы сегодня в Москве?

Подъезы панельных домов с покрашенными масляной краской поч­товыми ящиками и сваренные из пятимиллиметрового листа ящики для домофонов и лифтовых кнопок.

Решетки в тамбурах на этажах. Тамбуры с вынесенной туда ненужной мебелью.

Заборы. «Никакие» места – улицы без названия, какой-то проектируемый тупик в Мытищах, где мой автосервис. Склады, общежитие какого-то института, заселенное вьетнамцами и горцами. Сам какой-то институт – со сталинским архитравом и облезлым портиком за решеткой забора, поверх нее колючая проволока.

Влажную штукатурку где-нибудь в марте – апреле.

Площадки детские.

«Москва», режиссер Александр Зельдович

Институты секретные. За заборами – ФИАНы, ЛИКи и пр. В знаменитом институте Академии наук на проходной до сих пор система пробивки карточек «приход/уход». Паркетные полы и линолеум советских учреждений.

Железнодорожные пустыри и околовокзальные пути – магический мир.

Пустые – под сдачу – этажи офисных площадей в новых небоскребах.

Советские бассейны: «Чайка», «Олимпийский». Дизайн, бетон, туф, кафель.

Общежития на Дмитровке. Территории за Савеловским вокзалом. Там мир в себе.

Одичавшие клубы. Потухшие кострища бывшего веселья. Всякие «Лучи», «Сохо румз».

Что стало с девушками? Наверное, подались на юг. Представляю себе косяки из улетающих девушек в московском небе – где-нибудь над Новодевичьим.

Снял бы ЦУМ. Глазами залетевшей туда птицы. Так, чтобы изображение передало запах.

Снял бы кладбище. Продавцов цветов – их там пять-шесть человек.

Халяльную чайхану на Курском. Ее посетителей.

Сам Курский – самый опущенный вокзал в Москве – как нырнуть в конец 80-х. С чувством глубокого унижения…

Мавзолей с Лениным.

Президентский проезд по Кутузовскому, мимо Парка Победы.

Строгинскую пойму летом. Людей в трусах и купальниках.

Фойе Большого театра после ремонта.

Где еще есть золото? Побольше золота.

Снял бы свой переулок, где в 1918 году расстреливали, – в четырех местах.

Мост, где недавно убили Немцова, я уже снимал в «Москве».

Там Оля, стоя на этом самом мосту, произносит хорошую фразу: «…если найти ее, кавычку, и дернуть, то все внезапно обвалится, как рвота…»

Москва – один из величайших городов мира.