Москва, Париж, Рим — открытый город. Заметки жителя трех столиц

Алексис Берелович – профессор Сорбонны, историк, переводчик, специалист по советской и русской культуре.

 
Я не культуролог, я никогда специально не занимался урбанистикой, но личный опыт в разные годы подталкивал меня к вопросу о том, что такое столица, чем она отличается от обычного большого города. Что такое столичная культура, что придает официальной географической столице статус столичности? Мне довелось подолгу – по многу лет – жить в трех столицах: в Париже, в Москве и в Риме. Даже в четырех, если принять во внимание существование двух совершенно разных мегаполисов: Москвы советской и Москвы постсоветской. Разумеется, и последнее определение нуждается в уточнениях: я работал в Москве эпохи перестройки, часто бываю в ней и сегодня – на симпозиумах, научных конференциях – и это другой город, конечно.

Кстати, именно эта разница, если постулировать, что советская Москва не была мировой столицей, а постсоветская Москва, особенно поначалу, во многом таковой является, может помочь понять, какими чертами должна обладать мировая столица. Употребляю этот напыщенный титул за неимением другого, подчеркивая, что мы не имеем в виду город, где находится центр государственной власти той или иной страны: красноречивый пример Нью-Йорк, без усилий затмевающий Вашингтон. Правда, другие, самые очевидные столицы – Лондон, Париж, а сегодня и Берлин – являют собой и политические, и финансово-экономические, и культурные, и интеллектуальные центры – но даже этого, разумеется, недостаточно.

Газета Independent провела в 2007 году многомесячные исследования, чтобы при помощи сложнейших расчетов выявить, какой город – столица мира. Результат, опубликованный 22 декабря 2007 года, многих удивил: англичане объявили, что столица мира – Лондон, за ним, с легким отрывом, идет Нью-Йорк, третье место у Парижа.

Из этих трех городов остановлюсь на городе, который я знаю – в сознательном возрасте – с конца 50-х годов, – на Париже. Первое, что приходит на ум – помимо величины, которая тоже имеет значение, так как нужна некая «критическая масса», хотя ее одной, понятно, недостаточно, – это многоцентричность. Париж – это была описанная Бальзаком оппозиция района старой знати (faubourg Saint-Germain) и района финансово-торгового (chaussée d’Antin); это город университетский – quartier latin (Латинский квартал), город торговый, город промышленный, город развлечений (когда-то boulevards, потом тот же quartier latin). Перефразируя Томази ди Лампедуза, который в «Леопарде» пишет, что настоящий семейный дом – это дом, где никто точно не знает, сколько в нем комнат (что Висконти замечательно показал в своей экранизации), можно сказать, что настоящий город – это город, где вы можете, даже хорошо его зная, затеряться.

Недаром одна из самых расхожих метафор мегаполиса – лабиринт. В своем (так называемом) романе сюрреалистического периода «Парижский крестьянин» Арагон, как после него Вальтер Беньямин, описывает один из парижских пассажей. Это место, где чередуются самые разнообразные коммерческие заведения – книжный магазин, бордель, ресторан, парикмахерская для дам, парикмахерская для мужчин, портной, чистильщик сапог, баня, кафе и т.д. Неожиданность встреч, их интригующая непредсказуемость побуждают к занятию, свойственному только столицам: le badaud или le flâneur – неточный перевод – праздношатающийся. «Бродит – человек, фланирует – парижанин», – заметил Виктор Гюго.

Возможность – соблазн – бесконечно бродить-фланировать по Парижу глубоко связана с другой его существенной чертой, наверное, самой главной для столицы. Это смешанность – не только социальная, о которой я говорил и которая, к несчастью, исчезает под напором «джентрификации» всего города, но и культурно-нацио­нальная. Мультикультурность дарит городу не только полифонию артефактов или стилей жизни, она сообщает ему богатство сюжетов, жанров, коллизий и загадок городского modus vivendi. Столица – это роман (или фильм) с саспенсом, крутыми поворотами, пестрой картинкой и многоголосым саундтреком. В Париже были и есть районы, где преобладают китайцы или североафриканцы, турки, курды, индийцы – со своими магазинами, кафе. Конечно, в Париже в первую очередь ощущается, что он был до 60-х годов прошлого века столицей империи – феномен этот вполне знаком и Лондону, а теперь и Москве.

berelovich-2Рим. Площадь Испании

Когда в конце 80-х московский социолог спросил меня – мы с ним стояли у одной из конечных станций какой-то ветки московского мет­ро, – чем отличается толпа от парижской в аналогичном месте, я без колебаний ответил: своей однозначностью и монохромностью.

Определающая черта столицы, следствие и причина ее притягательности – это métissage, буквально – скрещивание, смешение культур и их взаимообогащение, что так пугает националистов всех стран, стоящих на страже воображаемой идентичности. Не говоря о таких известных явлениях, как Парижская школа в первой половине XX века, достаточно сегодня посмотреть на списки писателей, актеров, кино- и театральных режиссеров, авторов перформансов и инсталляций, чтобы убедиться в необходимости для столицы быть открытой миру.

Эта открытость миру – источник живой, развивающейся культуры, в отличие от застывшей памятником культуры прошлого, культуры как наследия, которую надо только сохранять и защищать от смертоносных чужих влияний. Так понимать культуру города, да и целой страны означает обречь ее на провинциальность, даже если речь идет о юридической столице со всем набором присущих столице обязательных гигантов: главного театра страны, самого большого музея и библиотеки на два квартала.

Космополитизмом (не побоимся этого слова, которое сохранило в русском языке свою опасно-ругательную окраску) и отличается столица от провинциального города, будь он, повторюсь, даже столицей, как Рим или Москва советская, несмотря на ее претензию быть в центре мира. И первый, и Третий Рим по разным причинам были (а что касается первого, то и есть) глубоко провинциальны, и это ощущается во многом. Если обратиться, что уместно в «ИК», к кинопрокату, то о Риме можно говорить как о глубокой периферии: здесь показывают (при редких исключениях) только итальянские фильмы и американские блокбастеры, при этом дублированные. Целые страны и континенты остаются за бортом, целые направления. Нечего говорить о Москве 60–70-х, где мировое кино представало в самом неожиданном свете – мне, французу, было неловко от того, что, например, французское кино ассоциировалось для советского зрителя с серией про Анжелику или с комедиями де Фюнеса, а «новая волна» была практически неизвестна, с ней могли в ужасных копиях познакомиться лишь специалисты, имеющие доступ к культурному дефициту.

Помню, мы удивились, когда в конце 60-х одной моей московской знакомой, специалисту по истории кино, пришлось рассказывать о Лоузи. Оторванность Москвы от остального мира, отсутствие доступной информации, несмотря на фантастическую заинтересованность интеллигентных людей и их стремление быть в курсе мировых тенденций – в моде, в театре, в кино и литературе, – приводили к искаженному представлению о мире, как бы увиденном сквозь узкую замочную скважину. Не было в Москве 60–70-х необходимой шкалы ценностей, что подталкивало к завышенной оценке одних художников (чаще всего своих) и игнорированию других. Местные корифеи не выдерживали – чаще всего – по гамбургскому счету, но в искусстве как раз гамбургский счет предполагает не замкнутость, а, наоборот, полную открытость, возможную только в контакте с другими, с чужими. Эту открытость мы и находим в столицах.

Можно подобраться к характеристике столичности с другой стороны: если открытый или поддержанный городом художник становится, у­словно говоря, модным, востребованным – этот город может претендовать на некую столичную значительность. И наоборот, та же формула работает как критерий и в перевернутом виде: только проверка столицей – будь то постоянная столица, Лондон например, или временная, как Канн во время кинофестиваля, – определяет место культурного деятеля в мировой иерархии (при всей условности этого понятия).

Несколько раз в своей истории Париж ощущал себя интеллектуальной мировой столицей: и в XVII веке (Grand Siècle  Людовика XIV), и в эпоху Просвещения, и, наконец, может быть, с меньшей уверенностью (самоуверенностью?) в 60–70-е годы XX века. Тогда политическая активность здесь соединилась, солидаризировалась, совпала с культурной. Париж студенческий, «синематечный», Париж бурлящий и молодой – образ подлинной столицы.

berelovich-3Париж. Кафе «Де Флор»

В те годы можно было пойти слушать лекции – если найдешь место, благо вход был свободный – в Коллеж де Франс (College de France), оригинальное заведение, основанное Франциском I в 1530 году, таких ученых, как Клод Леви-Стросс, Ролан Барт, Мишель Фуко, Пьер Бурдьё, Жак Деррида (называю лишь самых известных). В больнице святой Анны вел семинар Лакан, в Школе высших социальных исследований проходили семинары второго поколения Школы «Анналов». Ощущение интеллектуального бурления захватывало даже тех студентов, что были далеки от настоящей науки. Франция – в первую очередь студенчество – еще жила 1968 годом, когда многие думали, что они делают историю и таким образом находятся в центре мира. Это убеждение долго еще сохранялось, хотя Париж давно уже не столица мира, а лишь одна из столиц, притом не самая главная – не та, что определяет сегодня мировые культурные тренды.

Что-то подобное Парижу 1968 года пережила другая столица – Москва – в конце 80-х, когда ее с периферии выбросило в центр мирового внимания. Она тогда открылась остальному миру, и это определило ее столичный статус в тот момент. Нет смысла здесь описывать подробно, как тогда москвичи, а точнее, московское интеллигентное сословие открывало Запад и с какой жадностью Москва поглощала все, что приходило из-за поднятого занавеса, как она в то же время хотела показать свое, все, что было накоплено за долгие годы жизни взаперти.

Как мне представляется, именно это раскупоривание превратило провинциальную Москву в одну из столиц мира. Конечно, поначалу иностранные фильмы были чудовищно дублированы одним голосом, конечно, не было денег для приглашения театров или лучших западных оркестров и исполнителей (они, насколько я могу судить, и сегодня редкие гости в Москве, увы), конечно, появилось некоторое разочарование: контекст позволил реально оценить уровень отечественных гуманитариев. И все же постепенно Москва превратилась в одну из европейских столиц, интенсивной интеллектуальной и художественной жизнью вполне (или почти вполне) включенную в мировое сообщество.

Вот почему особенно тревожно наблюдать, как сегодня снова появилось желание – в достаточно широких кругах, не только политиков, – отрезать Москву от остального мира, жить только своими ценностями, опираться исключительно на свои традиции. Этот жесткий курс на «гордую» самоизоляцию – верный путь к новой провинциализации Москвы, путь, от которого она с таким трудом отказалась.

Kinoart Weekly. Выпуск 91

Блоги

Kinoart Weekly. Выпуск 91

Наталья Серебрякова

Наталья Серебрякова о 10 событиях минувшей недели: «Антихрист» запретили во Франции; Кавалье снимает фильм об эвтаназии, Лозница – о концлагерях; Наоми Уоттс снимется в «Твин Пикс»; Майкл Питт сыграет вора; Галифианакис полетит в космос; Бигелоу выпустит криминальный триллер о Детройте; Пак Чхан-Ук адаптирует сай-фай роман; Харрисон Форд и Энтони Хопкинс сыграют в шпионском триллере по реальным событиям; вышел трейлер United States of Love.

Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

№3/4

Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

Вероника Хлебникова

20 июня в Музее современного искусства GARAGE будет показан фильм Сергея Лозницы «День Победы». Показ предваряют еще две короткометражных картины режиссера – «Отражения» (2014, 17 мин.) и «Старое еврейское кладбище» (2015, 20 мин.). В связи с этим событием публикуем статьи Олега Ковалова и Вероники Хлебниковой из 3/4 номера журнала «ИСКУССТВО КИНО» о фильме «День Победы». Ниже – рецензия Вероники Хлебниковой.

Памяти Алексея Германа

Новости

Памяти Алексея Германа

22.02.2013

21 февраля 2013 года в Санкт-Петербурге после тяжелой болезни на 75-м году жизни скончался режиссер, сценарист, драматург, актер Алексей Юрьевич Герман. Все, кто делает журнал «Искусство кино», пишет для него, и, уверены, читает его, восприняли эту смерть как тяжелую личную утрату. Вероятно, это прозвучит пафосно, но уход великого мастера и бескомпромиссного гражданина означает подлинную трагедию для всей отечественной культуры, искусства и общественной жизни.