Мировой кинематограф разродился еще одной историей о психологии азарта, отсылающей разом к Достоевскому и Камю. Нина Цыркун – о «Игроке» (The Gambler) режиссера Руперта Уайатта с Марком Уолбергом в главной роли.

Пожалуй, самое забавное в «Игроке» Руперта Уайатта – наблюдать, как  Марк Уолберг с его простоватым лицом, шлейфом ролей плохих парней и чуть ли не такой же репутацией по жизни преображается в автора интеллектуального романа и университетского профессора-филолога Джима Беннета. Это здорово ему удалось в одном из первых эпизодов фильма, когда он, мечась по аудитории, по сути дела, излагает свое жизненное кредо: если ты не гений, смирись с тем, что ты посредственность, и не возникай.

Название фильма наводит на мысль о романе Достоевского, но сценарист Уильям Монахан предпочел упомянуть Альбера Камю с его «Посторонним». Видимо, для того, чтобы вывести за скобки тему разрушительного азарта. Достоевского цитировал в 1974 году Джеймс Каан в фильме Карела Рейша по тому же роману Джеймса Тобака. Его герой, кстати говоря,  был более цельным по характеру. В ремейке Уайетта подчеркивается как раз двойственность: днем Беннет, конечно, не ангел, но темная сторона особенно активизируется в Джиме по ночам, когда он в свежей сорочке от Armani шляется по лос-анджелесскому злачному подполью, чтобы схлестнуться даже не с госпожой Фортуной, и не с судьбой, а с самим собой.  Акцентируя остроту ситуации, создатели фильма прямо в интродукции подменили сказочно богатого деда Джима умирающим на больничной койке разорившимся стариком (Джордж Кеннеди). Слова деда о том, что никакого наследства он не получит, никак не отражаются на лице внука, не поднявшего глаз от чтения. (История, вообще говоря, типичная: нынешнее поколение людей «золотого миллиарда» будет жить хуже отцов и дедов, к чему, видимо, начинает привыкать). Так вот, эти слова, по-видимому, только подхлестнули и без того жгучее стремление Джима дойти до крайности, стукнуться лбом о самое дно и, может, в результате «обнулиться», начать жизнь сначала другим человеком.

«Игрок»

Буйное поведение на кафедре, заставляющее студенток восхищенно следить за его эскападами, – имитация, натужный выплеск последних силенок, маска, скрывающая атрофию жизненной энергии. В подпольном казино притворяться нет необходимости; Джим с неподвижным лицом, деловито делает ставки, проигрывая огромные деньги. И  на протяжении фильма не раз произносит: «Я не игрок». Он идет на крайний риск, занимая деньги у владельца казино, корейца господина Ли (Алвин Инг), у гангстера-афроафриканца  (Майкл Кеннет Уильямс) и, наконец, у акулы ростовщичества Фрэнка (Джон Гудмен). Каждый из них несет угрозу, в том числе Фрэнк. Его благообразный облик живого Будды (мы встречаемся с ним впервые в парной бане, где он в простыне невозмутимо философствует с голым торсом и с налысо обритой головой) не должен обманывать. Между тем, Джиму удается на удивление легко отделываться от наезжающих на него кредиторов – во всяком случае, пока часы отсчитывают минуты до последнего расчета. Нарратив подчеркивает эту легкость; фильм поделен на главы по дням, приближающим развязку, и каждой предпослан лирический музыкальный эпиграф в стиле соул.

«Игрок»

Настоящая игра разыгрывается с самим собой, а вовсе не в рулетку с ее грубой реальной подоплекой и однозначными результатами. Джим Беннет, писатель, в реале развивает сюжет, где он – главный герой, и поскольку роман должен быть интеллектуальным, следует придумать ловкую интригу. Но чтобы она закрутилась, требуется триггер, и он, конечно, находится, когда Джим оказывается перед необходимостью рисковать не собой, но самым дорогим, что у него есть. Однако для того, чтобы роман получился достоверным и по-настоящему увлекательным для зрителя, мега-автору Уайатту не хватает нюансировки. Марк Уолберг словно теряет запас актерской техники для выражения постепенного погружения в отчаяние по мере того, как он все глубже ввинчивается во мрак своего подсознательного стремления к самоуничтожению. И на челе его высоком не отразилось ничего. И это как-то разочаровывает. Пусть Джим безразличен к фатальной измене удачи, когда крутится рулетка и стремительно возрастает его огромный долг зловещим процентщикам. Но он как-то должен меняться в лице, осознавая, что на кон поставлена чужая, бесконечно дорогая для него жизнь. А между тем все так же легка его походка, все так же нежно звучит музыка, и не надо называть это контрапунктом. Аутентичность победила актерство. Режиссер и актер предпочли спрятаться за спиной героя Камю, который не заплакал на похоронах матери. Не потому ли, что им не удалось придумать такой же страстно накаленный, драматургически выразительный финал, как у Карела Рейша, где Джеймс Каан, держа перед собой окровавленные руки, смотрится в зеркало с адской  усмешкой?