Strict Standards: Declaration of JParameter::loadSetupFile() should be compatible with JRegistry::loadSetupFile() in /home/user2805/public_html/libraries/joomla/html/parameter.php on line 0

Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/templates/kinoart/lib/framework/helper.cache.php on line 28
Дом. Сценарий - Искусство кино

Дом. Сценарий

Громко работало радио, передававшее что-то театрально-драматическое — конфликт между героем и героиней.

Голая Галина стелила постель. Увидев чужого, вскрикнула.

Ветеран, скользнув взглядом по комнате, заполошно хлопнул дверью. В коридоре послышались его быстро удаляющиеся шаги.

Галина надела банный халат, вы-глянула в коридор. Никого. Она вернулась в комнату и заперла дверь на замок.

— Выходи.

Виктор выбрался из одежного шкафа.

— Ты его видел? — спросила Галина.

— Да.

Виктор снова подошел к окну.

— И кто это?

— Я знаю только одно, — сказал Виктор, — он вошел без стука.

Григорий Иванович провожал «электриков» до калитки.

— Зато теперь нам все ясно, — успокаивающе говорил Веселый. — Это что-то на подстанции. Потерпите еще полчасика, а мы разберемся.

— Разберитесь. А то если я начну разбираться… — угрожающе проворчал Григорий Иванович.

Он отпер калитку.

— Бывайте.

Визитеры попрощались и ушли по дороге в ночную степь.

Заперев замок, Шаманов-старший задумался.

— Интересно, хто их пустил?

Автомобиль густой кляксой чернел в темноте балки.

Ветеран и Веселый подошли.

Веселый открыл дверь.

— Нет его там.

Старший недоверчиво нахмурился.

— Точно? Все посмотрели? — Он был не очень уверен в Веселом и обратился к Ветерану: — Алексеевич?

— Каждую дыру, — отчитался тот.

— Кроме анальных и урогенитальных, — зло пошутил Веселый. — Да ладно-ладно… Кроме шуток. Я даже ребенка спросил, девочку. Там фотография стояла… Я говорю: «Это кто такой?» Она: «Дядя Витя». Я говорю: «Это его комната?» А она — нет, говорит, он в Москве живет…

— …а сюда, сказала, вообще не приезжаешь, — закончила Лена.

Они сидели с Виктором за столом в темной гостиной.

Галина расположилась рядом в кресле.

Валентина погладила дочку по голове.

— Молодец, доча.

Виктор с трудом скрывал беспокойство.

— А что еще спрашивал?

— Про всех спросил, кто был на фотографиях: а это кто, а это?.. Большая, сказал, у вас семья.

— И всё? — не поверил Виктор.

— Всё, — сказала Лена.

— Да ему просто потрепаться хотелось, это же понятно… — Галина встала с кресла и подошла к Виктору. — Помнишь, как в детстве говорили? Ложный шухер.

Виктору вздохнул, прижал к себе Лену.

— Какая у меня племянница умная! Золото просто! Иди сюда!

Он чмокнул Лену в темечко.

По лестнице спускались Тамара и Борис.

— Вот пусть только дядя Боря нас в артисты не возьмет! — шутливо погрозил Виктор Борису.

В ответ на его слова ярко вспыхнула люстра под потолком. Все зажмурились, кто-то прикрыл глаза ладонью. А Виктор торжественно сказал:

— Да будет свет.

«Волга» вынырнула из балки, понеслась по черной ночной степи, промчалась мимо дома Шамановых.

Старший опустил стекло на двери, подставил лицо ночному прохладному ветру.

В зеркальце бокового обзора, точно спрятанный в ладонях огонек, удалялся шамановский особняк за высоким железным забором.

Старшего как будто отпустили невидимые клещи. Забота, все это время лежавшая серой печатью на его лице, отступила.

— Надеюсь, все уже поняли: завтра — выходной, — сообщил он и принялся насвистывать беспечный мотивчик.

Раиса приняла последний заполненный формуляр и выложила на стойку три паспорта. Их тут же сгребла мужская рука с узловатыми пальцами, на четырех из которых было вытатуировано по букве — «к», «о», «л», «я».

— Ну, ладно… — Раиса взяла ключ, поднялась и вышла из-за стойки. — Идемте, а то не найдете. Ремонт у нас. Цифры пока не на всех дверях.

Она пошла через вестибюль. За ней со своей нехитрой дорожной кладью двинулись Январь, Крючок и Лопата.

Лопата многозначительно кивнул Крючку на вертлявый зад Раисы, подмигнул.

Рядом с пустынным гардеробом была широкая двустворчатая дверь с матовыми стеклами. За стеклами мерцал тусклый золотистый свет и гремела танцевальная музыка.

Раиса пояснила:

— Ресторан с двенадцати до пятнадцати и с восемнадцати до часа.

— А чё это у вас — пионеры? — поинтересовался Лопата, проходя мимо стены с мозаичным панно, на котором мальчик и девочка в пионер-ских галстуках сажали деревце.

— Любуйтесь, а то скоро не будет, — сказала Раиса. — Шо в наших краях забыли?

— Вас, — брякнул Лопата.

Январь строго ткнул его в бок кулаком.

Раиса уже была на ступеньках лестницы. Она остановилась и, обернувшись, сверху вниз холодно посмотрела на Лопату.

— Я не поняла: вы ночевать будете или заигрывать?

Лопата благоразумно промолчал.

На третьем этаже она провела их в самый конец коридора и отперла дверь ключом. Вошла в номер и включила свет.

— Значит, так: девки-пьянки — чтоб без шума. Понятно?

— Не вопрос, — согласился Январь.

Лопата и Крючок оглядели чистое, но небогатое убранство апартаментов.

Крючок заметил:

— Краской воняет.

— Не зима — проветрите, — жестко сказала Раиса. — И вообще, господа хорошие, я вам вот шо скажу. Повезло вам, шо я сегодня в духе. А то б ночевали вы на лавке, на вокзале.

Она шагнула к распахнутой двери.

Январь привычным ловким жестом сунул ей в руку тысячерублевку.

— Без обид, хозяйка.

— Мою обиду надо еще заслужить, — заявила Раиса и, хлопнув дверью с той стороны, унесла взятку с собой.

— Сука, — восхищенно подытожил Крючок.

— А выглядит, как блядь, — огорченно вздохнул Лопата.

Январь поднял руку, призывая заединщиков к вниманию.

— Договор такой, мужики, — сказал он серьезно, — до Симферополя — никаких баб. А то, чувствую, не доедем.

Шамановы всей семьей ужинали на веранде.

Над столом в свете лампы роилась ночная мошкара.

— А ты к деду так и не заглядывал, — сказал Григорий Иванович.

— Успею, — ответил Виктор.

И вдруг спросил у Андрея: — Андрюха, а ты чего все молчишь? Есть проблемы?

— Нет, — сказал сидевший на другом конце стола Андрей, глядя в тарелку.

— Он у нас вообще молчаливый, — поспешила вставить Надежда Петровна. — Ты ешь, Андрюша, ешь.

— А я и ем.

— Где работаешь? — поинтересовался Виктор.

— В колхозе, на комбайне.

— Та де ж ему еще работать, — добавил Григорий Иванович, отправляя в рот кусок жареного мяса.

Виктору хотелось разговорить младшего брата.

— Нравится?

— Да.

— Не похоже.

— Та шо ты, как чужой, сынок, — мягко попрекнула Надежда Петровна. — Поговори с братом.

Андрей отложил вилку и посмотрел на Виктора.

— А вам ваша работа нравится?

— Когда как, — вопрос застал Виктора врасплох и был ему очевидно неприятен.

— А шо это ты с братом на «вы»? — возмутился Григорий Иванович.

— А шо такого? — спокойно спросил Андрей и снова обратился к Виктору: — И шо делаете? Чем занимаетесь?

— Тебе прямо здесь рассказать?

В воздухе запахло конфликтом.

— Та ничё не надо рассказывать! — возмутилась Надежда Петровна. — Мы и так все знаем! Ну-ка ешь и прекрати здесь!..

— Ну интересно ж, — холодно сказал Андрей и снова посмотрел на Виктора. — Расскажите.

— Хм… — пьяно усмехнулся Игорь. — Забавно.

— Шо забавного! — возвысил голос Григорий Иванович. — Ты шо, Андрюха, не понимаешь?! Так я объясню!

— Батя, — поморщился Виктор, — спокойно. Хочешь знать, чем я занимаюсь? — он жестко посмотрел на Андрея. — Вами. — Он встал и медленно пошел вдоль стола. — Вашим жильем, зарплатами, пособием по безработице, школами, джинсами, видаками, институтами… — Он приблизился к Наталье, фамильярно погладив ее по голове. — Взятками за институт. Долгами за дурацкие сделки. Жизнями, которые за эти долги могли бы отнять. Водкой, которую вы пьете. Бабами, за которыми ухаживаете. Подарками для этих баб, оплатой ваших свадеб, содержанием любимых племянников… — Он коротко оперся на плечо Дмитрия и двинулся дальше вдоль стола. — Отмазками от армии, взятками за эти отмазки… — Виктор остановился рядом с Андреем. — Бизнесом ваших мужей, — подошел он к Галине. — И даже их научными открытиями, — наклонился он к Игорю. Остановился, перевел дух и закончил: — И для чего все это?! Чтоб раз в жизни приехать домой — и что?!.

Он не стал продолжать Семья молчала.

Виктор развернулся и ушел. Первым нарушил тишину Игорь:

— Забавно.

Он подлил себе водки.

— Хватит! — рявкнул Григорий Иванович и так саданул кулаком по столу, что вздрогнули Лена и Мак симка. — Отбери! — скомандовал он Наталье, кивнув на бутылку.

Наталья отставила бутылку в сторону. Нервно закурила.

— Нет, это не семья, а сплошное насилие…

Игорь, покачнувшись, встал из-за стола и поплелся в дом.

— А ты! — напала Надежда Петровна на Андрея. — Ну хто тебя за язык дернул?!

— Да. Неловко, — коротко резюмировал Борис.

Они с Тамарой переглянулись и встали.

— Спасибо. Все было очень вкусно.

Дмитрий пожевал губами в нерешительности и наконец сказал:

— Пойду спать.

— Сиди, — приказал Григорий Иванович. — Про завтра обсудим. Делов начать и кончить.

— Ладно, — тоже поднялся Андрей.

— Больше шоб я такого не слышал, — сурово посмотрел на сына Григорий Иванович.

— Больше не услышишь.

— Поспи часок, — сказал Григорий Иванович. — А потом — бердан в руки и в сарай, на дежурство.

Андрей, не ответив, ушел.

— Ну, ты видел? — кивнул Шаманов-старший вслед Андрею.

— Я, батя, свое мнение оставлю при себе, — с несогласной интонацией произнес Дмитрий.

— От это правильно. Оно никому и не надо, — с тяжелым сарказмом одобрил Григорий Иванович и позвал: — Наталья! Ну-к кидай свою соску! Помоги матери со столом.

— Голова раскалывается, — ответила Наталья уже из дверей дома.

— Иди, Наташа, иди, — махнула рукой Надежда Петровна. — Мы справимся.

Григорий Иванович пробурчал:

— Та хоть все идите… К едреней матери.

Игорь прокрался в темную кухню, залез в буфет.

Достал оттуда бутылку водки. Собрался уходить и вдруг заметил сидевшего на подоконнике Виктора.

— А, — смутился он. — Я тут…

Виктор даже не посмотрел в его сторону, блеснул в полумраке огоньком сигареты.

Игорь подошел поближе и, пряча бутылку за спину, заплетающимся языком сказал:

— Извините, Виктор. Не хотел вас задеть. — Он понизил голос и прошелестел пьяным смешком: — Если честно, то я его тоже не вижу.

Виктор не ответил.

— Не обижайтесь, — сказал Игорь и, попятившись к двери, вышел.

Виктор вернулся в свою комнату.

Там его ждал Пашка.

— Ты чего здесь? — спросил Виктор, враждебно посмотрев на брата.

— На охоту собираюсь, волчицу бить. Пойдешь?

Команда Старшего сидела в гостиничном ресторане, сдвинув два стола. Не было только Веселого.

Из динамиков похотливо блеял саксофон. Царил интимный сумрак с пеленой табачного дыма. Посетителей было немного, да и те, кто сидел за столиками, не отличались праздничным видом. Народ преимущественно был одет по-будничному и уже красен от принятых градусов. На фоне общей композиции группа Старшего, одетая в костюмы и белые рубашки, выглядела инопланетянами.

Официант принес два графина водки. Старший отослал его жестом и по праву главного принялся разливать.

Язва обвел зал брезгливым взглядом.

— Какие отвратительные рожи. Вырождение.

— Ага, — согласился Умник, поглощавший салат. — Ненавижу эти провинциальные рейды. Потом неделями нет настроения.

— Поменяйте профессию, господин Умник, — сказал Старший. — Вы еще не стары. У вас два высших образования. Что вы забыли в нашем грубом обществе?

— Себя, — ответил Умник.

— А вас что к нам привело, молодой человек? — продолжил иронизировать Старший, только уже по адресу Молодого.

— Меня? — Молодой провожал взглядом четырех ярких девиц, шедших через зал к одному из столиков. — Смотрите, какие…

Ветеран бросил взгляд в ту сторону и резюмировал:

— Бляди.

— Да нет, — возразил Молодой, — по-моему, просто девушки.

— А что, просто девушки не могут быть блядями? — вяло произнес Тоска.

— Можете оторваться, молодой человек, — разрешил Старший. — Сегодня я добрый.

Молодой неуверенно усмехнулся.

— Подумаю.

— Правильно, — одобрил Ветеран. — На конец поймать всегда успеешь.

— В этих краях, говорят, девки такие букеты между ног прячут! — заметил Язва.

— Да? — глуповато улыбнулся Молодой.

— Проверь, — с унылой доверительностью посоветовал Тоска.

В номере братков Крючок натирал краем шторы туфли.

Лопата оглаживался перед зеркалом, зачесывая коротко стриженные непослушные волосы.

Январь злился.

— Я не пойду. И вам не советую.

— Я не пойму, — усмехнулся Крючок, — может, тебя главным кто выбирал? Нет? Ну и всё. — Он позвал Лопату: — Пошли.

— Мудачье, — бросил им вслед Январь.

Братки ушли.

Январь затравленно походил по номеру. Раздраженно надел пиджак и отправился следом за своими.

Он прошел уже почти весь коридор, как вдруг заметил, что на туфле развязался шнурок. Он наклонился.

Дверь одного из номеров открылась. Оттуда вышел Веселый. Он сунул ключ в замочную скважину и бросил взгляд на человека в конце коридора.

Январь, продолжая возиться со шнурком, тоже посмотрел.

Их взгляды на мгновение встретились.

Но только на мгновение.

Потом Веселый сделал вид, будто что-то забыл в номере, и вновь скрылся за дверью, а Январь завязал шнурок, распрямился и заспешил вниз по лестнице.

Веселый в номере быстро жал на кнопки мобильника…

Старший в зале ресторана поднял очередную рюмку, и тут телефон, лежавший перед ним на столе, зазвонил. Старший нехотя ответил. Слушая, он постепенно мрачнел. Взгляд осторожно скользил по залу. За пеленой табачного дыма Старший увидел Крючка и Лопату, шедших в сопровождении официанта к дальнему столику. Старший что-то тихо сказал в трубку и дал отбой. Потом посмотрел на Ветерана, но тот опередил его: «Вижу». Продолжая пилить ножом лангет, понятливо кивал Тоска. Казалось, он вообще не смотрел по сторонам. Но каким-то загадочным образом увидел все, что нужно.

К Лопате и Крючку подсел Январь. Он нервно озирался, будто чувствуя близкую опасность. Коротко оценил группу Старшего на другом конце зала. Но те о чем-то беспечно болтали, и Январь потерял к ним интерес.

— С троими замучимся, — тихо говорил Старший. — Нужен один. Самый бздлявый.

— А как понять? — спросил Язва и засмеялся, будто только что выслушал смешной анекдот.

Вместо ответа Старший достал из кармана сигареты и стал искать, чем прикурить.

Не нашел и направился к столику братков.

Он приблизился к ним, что-то сказал…

Январь щелкнул зажигалкой, поднес огонек к сигарете Старшего.

Старший прикурил, коротко глянув сначала на Января, потом на Крючка с Лопатой, а потом снова на Января.

Рука с зажигалкой дрожала.

Старший кивком поблагодарил и вернулся за свой столик.

— Седой, — сказал он, имея в виду Января.

— В номере? — с улыбкой поинтересовался Умник.

Старший отрицательно помотал головой.

— А где?

— Но не в номере.

— А повод? — задумался Ветеран.

— Найдем.

Молодой крутил головой, понимая, что происходит, и не понимая одновременно.

— Да не вертись ты так, Леша, — процедил сквозь жующие зубы Тоска. — Спугнешь.

Заиграла быстрая танцевальная музыка.

Лопата встал из-за стола и направился к столику с яркими девицами.

— Вот и повод, — тихо сказал Старший.

— Можно? — нервно сказал Молодой и, сгорая от нетерпения, повторил: — Ну, можно?..

— Давай, дебютант, — разрешил Старший. — Удачи.

Молодой хлопнул рюмку водки и, слегка шатающейся походкой, пошел к столику с девицами.

Он фамильярно двинул в сторону заигрывавшего с девушками Лопату. Тот хмуро посмотрел на Молодого.

Потом что-то шепнул ему на ухо. Молодой обиженно отпрянул и толкнул Лопату в грудь. Тот сдержался, что-то сказал Молодому.

Молодой отреагировал на предложение выйти согласным кивком.

Они направились ко второй двери, за которой виднелась ночная тускло освещенная площадь.

Старший и его команда делали вид, что увлечены выпивкой, едой, беседой и ничего не видят.

Крючок выскользнул из-за стола.

Январь досадливо хлопнул салфеткой о тарелку и тоже покинул зал.

Лопата и Молодой, обогнув здание, вышли на задворки с мусорными баками и с единственной мутно светящейся лампочкой в кирпичной стене.

Лопата нанес удар первым — быстро, без предупреждения, желая застать Молодого врасплох.

Молодой ушел от кулака. В руке его блеснуло лезвие ножа.

Однако Лопата успел перехватить руку и заломом обезоружил Молодого.

— Ты что, козлота?! — У братка от возмущения даже перехватило горло. — Да я таких на зоне в говно!

Он сделал резкий бросок с ножом в сторону Молодого.

Молодой увернулся.

Из-за угла выскочили Крючок и Январь. — Ну его на хер, Мишка! — попытался остановить заединщика Крючок.

— Ни хера! — освирепел Лопата.

— Брось этого урода! — гаркнул Январь.

Но остановить Лопату теперь могла только доведенная до конца месть.

Он снова кинулся на испуганного Молодого.

Его движение совпало с тихим сдавленным хлопком.

Лопата вывернулся штопором и замертво упал.

Вытеран вышагнул из темноты и следующим выстрелом убил Крючка.

Январь рванул прочь и свернул за угол под свистнувшие вдогонку пули…

…выбежал на площадь и помчался по темной улице что есть духу.

С неба хлынул такой мощный и неожиданный ливень, какие только и бывают в далеких степных городах.

Январь мгновенно промок до нитки. Одежда прилипала к нетренированному телу, затрудняя бег.

За его спиной показался свет фар.

Черная «Волга» пронеслась мимо, обдав Января снопом грязных брызг.

Январь замахал ей вслед руками.

Автомобиль с визгом затормозил, сдал назад.

Январь нырнул внутрь, на сиденье рядом с водительским, захлопнул дверцу.

— Спасибо… Спасибо… — задыхаясь, благодарил он.

Рукоятка пистолета с размаху влепилась Январю в лицо. Из рассеченного лба и сломанного носа хлынула кровь.

На Января смотрел знакомый ему человек из гостиничного коридора.

Веселый ударил еще раз и спросил:

— Где Сенатор?

— Я скажу… скажу… — разбитыми в кровь губами зашептал Январь.

…Под потоками проливного дождя, пробивавшего густые кроны старых городских лип, стояла черная «Волга».

В салоне автомобиля сверкнули две короткие молнии. А пророкотавший в небе гром поглотил звук выстрелов.

По непроглядной ночной степи шли Виктор и Пашка, одетые в долгополые дождевики с капюшонами.

Зигзаги молний кроили небо.

В свете зарниц затянутый черными тучами купол напоминал бескрайний рентгеновский снимок.

— А ты кем вообще хотел быть? — спросил вдруг Пашка.

Он нес полиэтиленовый пакет, из которого на ходу дергал и расшвыривал в разные стороны куски сочащегося кровью свежего мяса. Шедший следом Виктор не ожидал такого вопроса.

— Кем хотел, тем уже не буду, — с горькой усмешкой сказал он.

— Не, ну после армии там… Были ж какие-то планы — техникум, институт?

— После армии, говоришь… Дай вспомнить… — Виктор секунду помолчал, а потом снова усмехнулся. — После армии на уме были одни бабы. Какой там институт… Вот тебе сейчас уже тридцать. Ты об институте думаешь?

— Та ты шо, мне легче пятерых отмудохать, чем страничку прочитать.

— Ну а мне тогда было всего двадцать, после армии. Значит, дури было в два раза больше, чем у тебя сейчас.

— Так ты случайно его грохнул или спецом? — спросил неожиданно Пашка. И уточнил: — Я про парня того… А то мне один в колхозе говорил, шо ты ему трубой по башке бил, пока башки не стало.

Он остановился, обернулся и посмотрел на брата, хмурое лицо которого на миг проступило из тьмы во вспышке зарницы.

— Ты херню всякую не слушай, — сказал Виктор. — Он на меня с ножом пошел, этот Кирилл. Здоровый такой, как два тебя. Кликуха у него Топор была. И была уже одна ходка на зону. Он не понтовался. Я по глазам видел. Ну, железкой его пару раз по репе и протянул.

— И всё?

— Как видишь, ему хватило… — Виктор задумался. — Да и мне тоже — на всю оставшуюся…

— Шо? Из-за бабы, говорят?

— Да баба та еще была, — отмахнулся Виктор. — Оторви и выбрось. И со мной, и с Кириллом этим, и с кем только не захочется… Ну а я — молодой, дурной. Мне говорили — тварь. А я не верил. — Он достал из пачки сигарету, но, вспомнив, что они на охоте и курить нельзя, тут же раздраженно ее выбросил. — За мной тут бегала одна, все потом мне на зону письма строчила. Я ее проглядел за этой конфетой… А потом часто вспоминал. Сейчас вот думаю: может, найти?.. — Виктор запрокинул голову, жадно вдохнул. — Скоро здесь будет, — посмотрел он на горизонт. — Ох, и ливанет!

— А как ту звали, которая тебе писала? — обернулся Пашка.

Виктор исчез.

— Эй! — позвал Пашка.

Вспышка молнии осветила всю низину. Она была безлюдна.

Пашка встревожился.

— Витька!

Ему ответил далекий раскат

грома.

— Брат!

Тишина.

Пашка заметался в темноте, зажег фонарь.

И тут кто-то прыгнул на него сбоку, повалил на землю.

От неожиданности Пашка вскрикнул.

Виктор просмеялся ему на ухо и отпустил.

— Ты шо, сдурел?! — разозлился Пашка. — А если б я тебя ножом?!

— Ох, ох, ох! — подразнил Виктор.

— Шо?! Я серьезно.

— И я серьезно. Испугался, герой? А туда же — в Москву его возьми!

— Шо?! — возмутился Пашка.

— Ни «шо»! Чуешь запах? — Виктор ненасытно вдыхал и выдыхал. — Чуешь, как пахнет? Чем пахнет?!

— Та иди ты!.. — обиделся Пашка.

— Чем пахнет, спрашиваю, оглобля?! Быстро говори!

— Та ничем!

— Вторая попытка.

— Мясом? — предположил Пашка, бросив взгляд на валявшийся рядом полупустой пакет с волчьим манком.

— Да ну каким мясом?! Третья попытка.

— Говорю — мясом и кровищей. Прятаться пора. Упустим зверюгу.

Виктор укоризненно покачал головой.

— Девкой молодой пахнет. Нетронутой.

— Ты шо, брат? — обеспокоился Пашка. — Какая девка?! Тут степь.

— Она-то и пахнет. Девками молодыми. Апрелем. Сеном. Водой. Школой моей. Я за этот запах три Москвы отдам, Шаманов Павел Григорьевич.

— Ну, понятно…

Растерянность Пашки сменилась безразличным спокойствием.

— Что тебе понятно? Ты внутри счастья живешь и не знаешь об этом.

— А ты не знаешь, — вдруг заявил Пашка, — шо я б тебя все равно ножом достал. Чуток бы ты еще попридурялся, увидел бы.

Виктор отмахнулся.

— Шо ты тут машешь?! — задиристо сказал Пашка. — Я тебе хто — салабон какой-нибудь?!

Виктор оперся на винтовку

и снисходительно улыбнулся:

— А кто же? Салабон-переросток.

Пашка игранул желваками.

— Думаешь, испугал меня?

— А нет? — подзадорил Виктор. — Кто это тут сейчас орал с перепугу?

Гнев захлестнул Пашку. Он почти вплотную подступил к Виктору, навис над ним всей своей мощной ширококостной фигурой.

— Вот что, брат, ты брось со мной так. Я ж и разозлиться могу.

Виктор разом посерьезнел.

— Уймись. Я тебя просто подначивал. На слабо.

— На какое слабо?! — Обуздать свою ярость Пашка уже не мог. К тому же он решил, что Виктор испугался и отступает. — А ну-к, снимай дождевик! — потребовал Пашка.

— Что? — Виктор сузил глаза.

— Хорош базарить!

Пашка первым разоблачился: сорвал с себя дождевик, свитер и остался в футболке.

Виктор не торопился. Положил винтовку. Медленно снял дождевик, бросил его на землю. Снял и аккуратно сложил короткую куртку. Засучил рукава рубахи.

Пашка от нетерпения пританцовывал.

— Если я тебя бью — берешь в Москву! — заявил он. — Если ты меня…

Виктор локтем коротко саданул брата по печени, а вторым локтем заслал ему в челюсть. Пашка полетел с копыток. Вскочил, держась за правый бок, и уже на подъеме нарвался на прямой удар Виктора. Упал и затих. Виктор внимательно посмотрел на распростертое тело брата, остался удовлетворен своей работой. Вернулся к свои вещам, наклонился за курткой. И угодил под мощный удар по затылку. Пашка бил «замком» — обеими руками. Виктор рухнул лицом на землю. Пашка ждал. Виктор помотал головой, чтобы поскорее восстановится. Встал на четвереньки. Пашка засветил ему носком сапога в живот. Виктор со стоном распластался по земле. И вдруг резко перевернулся на спину, оперся на плечи и обеими ногами лягнул в сторону Пашки. Пашка отпрыгнул. Виктор вскочил. Нырнул от Пашкиного кулака и прямо из подныра саданул брата в челюсть. Дослал второй удар, а за ним и третий. Пашку повело назад. Он завихлял. Ноги подогнулись. Виктор атаковал, но слишком сократил расстояние: высокий длиннорукий Пашка исхитрился поймать его за волосы. Хлопнул о колено. Виктор успел прикрыться ладонями и тут же перехватил Пашкину ногу у своего лица, рванул. Оба грохнулись наземь. А на них сверху обрушился дождь.

По черной степи зашумело, зашуршало, залязгало. Гром трескучими залпами рассыпался над миром. Вспышки молний высвечивали черные стрелы ливня, за которыми точно за сетью царапин на кинопленке, дрались две человеческие фигуры.

С холма за дерущимися людьми наблюдала волчица.

И пока братья Шамановы, чередуя изощренность приемов с прямолинейной грубостью, охаживали друг друга богатырскими тумаками, волчица сошла с холма и принялась поедать разбросанное по низине мясо.

В гостиничном номере Ветеран налил водку в граненый стакан и протянул сидевшему на кровати Молодому.

Тот взял стакан ходившей ходуном рукой, расплескал водку. Умник придержал его руку и помог донести стакан до трясущихся губ. Стуча зубами о край стекла, Молодой залпом выпил.

Ветеран стал наливать вторую порцию, но Старший остановил.

— Хорош. А то завтра сдуется.

— Да он и так уже, — сказал Язва. — Какой нам завтра толк от этой размазни?

— Ладно тебе! — возмутился Ветеран. — У всех когда-то был первый раз. У тебя тоже.

Старший влепил Молодому свинцовую оплеуху. Потом присел перед ним на корточки, как взрослый перед ребенком, и по-отечески спросил:

— Ну как, Леша? Нормально?

Молодой только плотнее закутался в одеяло и утвердительно затряс головой.

Ввалились промокшие до нитки Веселый и Тоска.

— Фу! — отряхнулся Веселый. — Тяжелые твари!

— Докладывай, — потребовал Старший.

— Салон отмыл! Трупы в багажниках! — шутовски рапортовал Веселый.

При слове «трупы» Молодого опять затрясло.

Теперь его наградил пощечиной Ветеран.

— Ладно, парни, — подвел итог Старший. — Завтра тяжелый день. Расходимся.

Он вернулся к себе в номер.

На столике у окна в голубоватом свете, падавшем с улицы, вытянулась стройная, как джигит, бутылка коньяка. Рядом с ней, точно присевшие на корточки подтанцовки, светились два пузатых бокала. Балериной смотрелась ваза на тонкой стеклянной ножке, усыпанная, точно лепестками, белоснежными конфетками «Рафаэлла». С распластавшегося под тяжестью фруктов железного подноса свешивалась устало непокорная прядь винограда.

Дмитрий подошел к бочке с дождевой водой и стал замывать разбитый нос.

В этот момент из сарая показался Пашка, волочивший за задние лапы убитого волка.

— Так вот же! — обрадовалась Лена и окончательно стряхнула сонливость.

— Ура! — закричал Максимка. — Пашка волка грохнул! Бабушка, мама! Пашка волка грохнул! Подъем! Подъем! Волка убили!

— Не волка, а — волка, сельпо, — насмешливо поправила Лена.

В дверях дома возник Игорь. Спустился с крыльца и прошел мимо Дмитрия. Поприветстовал:

— Здоров. Наталью не видел?

Дмитрий отрицательно покрутил головой.

— Наталью не видел? — спросил Игорь у Пашки.

— Ты сюда смотри, — от стены сарая продемонстрировал волка Пашка. — Какая Наталья?..

— Дядь Игорь, — позвала Лена, — я вот тут книгу читаю… Что такое «абсурд»?

— Это наша жизнь, Леночка, — сказал Игорь и вышел за ворота.

Шумевший и галдевший дом разбудил Ивана Матвеевича Шаманова. Понять, впрочем, глубоко ли он спал или находился в утренней полудреме, было нельзя: лицевые нервы у старика были парализованы, и от этого веки смыкались во сне неплотно, оставляя тонкую щель для призрачного контакта с давно уже обрыдлой, тяготившей его реальностью.

Ему стукнул без малого век.

Иссохшее, морщинистое лицо и белоснежный пух вместо волос на желтой, покрытой пигментными пятнами коже черепа.

Паралич отнял у жизни почти всего Ивана Матвеевича, пощадив лишь правую половину тела, да и то лишь от пояса до макушки.

Старик сидел в моторизованном инвалидном кресле. Он мог нечленораздельно мычать — иногда жалобно, но чаще гневно и возмущенно, — мог орудовать длинной палкой с крючковатой ручкой, мог переключать кнопки, находившиеся на внутренней стороне правого подлокотника и приводившие кресло в движение.

…Пробудившись от выстрелов и голосов, несшихся со двора, Иван Матвеевич нащупал свой посох с крючковатой ручкой и сколько хватило сил призывно задолбил в потолок.

Уже надевшая халат Валентина стояла перед зеркалом и расчесывала свои выгоревшие то ли русые, то ли серые волосы. На стук снизу отреагировала раздраженно. А к настойчивому повтору так отнеслась: «Сдох бы ты поскорей…»

Она нехотя покинула спальню.

…Спустилась по ступенькам деревянной лестницы в гостиную, свернула в длинный полутемный коридор и, пройдя по нему до конца, вошла в комнату Ивана Матвеевича.

Тот мычал и тыкал посохом в сторону горшка.

— Та щас-щас, — огрызнулась Валентина. — Шо ото гупать?! Уже ж обоссался.

С горшком она вернулась к старику.

Тот продолжал гневно мычать.

— Не выступай, дед. Я шо сказала?! Я быстрей бегать не умею!

Иван Матвеевич только злобнее стукнул посохом об пол.

— Тьфу, та заткнись ты! От же гад! Щас как дам по кумполу! — Валентина замахнулась на Ивана Матвеевича горшком.

Старик тут же притих.

Валентина отстегнула судно под сиденьем инвалидного кресла. Приладила другое.

— Митингуеть все, митингуеть, — ворчала она. — Это мне митинговать надо. Порты давай, зомби!

И она с кряхтением потянула с Ивана Матвеевича мокрые пижамные кальсоны.

Григорий Иванович вернулся во двор.

— Ты ишо здесь? — сурово спросил он Пашку, точившего нож о кожаный ремень.

В ногах у него лежал мертвый волк.

— Я шкуру содрать хочу — затухнет. А за волчицей ночью пойду, — пояснил Пашка, не глядя на отца.

— А до того, бабам и дитям тут в базу сидеть, трястися?! Не выйтить?! Корову не выпасти?!

— Та я шо… Могу хоть сейчас, — пожал плечами Пашка. — Только шо это даст? Сам подумай — день. Она захавается, и какая охота?

Шаманов нехотя согласился:

— Ночью, ладно. И гляди: не принесешь мне волчьи уши, твои оторву.

— Григорий Иванович! — В калитке появился растерянный Игорь, — А где Наталья, не видели?

— Ты — муж, те и знать где, — огрызнулся Шаманов-старший, не обернувшись.

Он шел вприглядку вдоль забора и наконец обнаружил за поленицей лаз, подкопанный волчицей.

…Андрей так и лежал, зажав голову подушкой. В дверь постучали.

Андрей не ответил. Тогда в комнатку без спросу вошел Григорий Иванович.

— Андрюха, — негромко сказал он, — подъем.

Андрей не отреагировал.

Григорий Иванович легонько пнул носком ноги в джинсовый зад сына.

— Работать.

Андрей взвился — подушка полетела в сторону, сам он вскочил и срывающимся голосом пролаял:

— Ну, чего тебе! Бить хочешь — бей! А я тебя не боюсь, так и знай! Всех тут загнал! Всех задрочил! А меня не получится! Я спать хочу! Всю ночь не спал! Спать буду, понял?! Не нравится? Только тронь попробуй — убью! Убью, понял, фашист?!

Григорий Иванович стоял перед ним изумленный, растерянно-печальный.

Но Андрей не заметил этого. Он ждал отцовской жестокости — такой понятной и в его характере предсказуемой.

А не дождавшись, точно пробудился, посмотрел на отца осознанно и трезво, и в этот момент увидел со стороны себя, свою внезапную, какую-то девчоночью истерику. Ему стало стыдно. Хотелось отступить, извиниться, но по-мужски он этого уже не мог. А что говорить и делать дальше, не знал.

Узел развязал сам Григорий Иванович.

— Ладно. Спи, — сказал он как-то тускло и пошел к двери.

— Батя, — окликнул Андрей.

Шаманов-старший обернулся.

— Батя, — раскаянно сказал Андрей.

Григорий Иванович вскинул жесткий крючковатый палец:

— Не извиняйся. Ни перед кем. Никогда. Даже если виноват. Ты, Андрюха, — Шаманов. А у Шамановых есть только одно извинение. Я те уже говорил…

Оставшийся в одиночестве Андрей обернулся к окну, поджал губы, стиснул кулак, стукнул в стену. И, потрясая ушибленной рукой, тихо ругаясь, вышел из комнаты.

В квадрате окна было видно, как по солнечной степи шагает к дому, размахивая банным полотенцем, счастливая Наталья.

Шаманов-старший шел с лопатой через двор, когда его нагнал Андрей.

Он молча забрал у отца лопату.

— Шо делать?

— Волчара за поленицей нарыла. Засыпь.

Надежда Петровна, кормившая кур, увидела прислоненную к стенке сарая винтовку, подошла и передернула затвор. Загнанный в ствол патрон вылетел и упал под ноги Пашке, свежевавшему волка.

— Опять?! — накинулась на сына Надежда Петровна. — Де ж она, твоя голова?! А ну как детвора или хто нажмет на курок!

— Та! — отмахнулся Пашка.

Надежда Петровна, укоризненно покивав, вернулась к своим курам.

Визгнула калитка.

Взмокший от стараний Пашка выглянул из-за деревянной рамы с растянутой волчьей шкурой.

Надежда Петровна тоже бросила беглый взгляд на скрипучий звук.

— Всем привет!

Шедшая через двор Наталья тряхнула мокрыми волосами.

— Здоров, — откликнулся Пашка.

— Наконец-то нашему теляти удалось волка поймати, — пошутила Наталья. И, чувствуя родительское неодобрение, с деланной беззаботностью воскликнула: — Доброе утро всем!

— Те сдобрили, от и доброе, — сквозь зубы ответил Шаманов-старший и перегородил путь Наталье, понизив голос. — Давай-ка, доня, пошепчемся.

Наталья со злым ехидством заглянула в глаза отцу.

— Что-то не так, папа?

— Не так. — Шаманов сказал это сквозь едва разжатые губы. — Сплю я плохо. Уже неделю слышу, как по утрам калитка поеть.

— Я на реку хожу, — с вызовом сказала Наталья. — Нельзя?

— Речка — там, — кивнул куда-то влево Шаманов-старший. — А бегаешь ты туда.

— Я не понимаю, папа. Какие проблемы?

— Та у меня-то никаких, доня. Проблемы у твоего мужика: рога на лбу растуть.

Наталья нервно дернула уголками рта. Григорий Иванович зашептал с гневом и досадой:

— Я тя предупреждал, когда шла за него, — смотреть надо было. А теперь шо? Пять лет живете и шо нажили? Ни детей, ни уважения. Он тебя не хочеть. Ты его не боисся. Какой смысл? Пить кофэ удвоем и книжки обсуждать?

— Ну, а твое предложение? Конкретно, — вздернула подбородок Наталья.

— Разведись. Хватит так жить, а то нам за тебя от людей уже стыдно.

— Хорошо, — вскинула голову Наталья. — Предположим, разведусь… И за кого же я здесь выйду?

— За того, хто тебя справно дереть.

Наталья издевательски-беззвучно хохотнула.

— А с кем же я буду дальше, — передразнила она, — «пить кофэ и книжки обсуждать»? Ведь, как ни крути, папа, в жизни человека духовный аспект важнее физического. В этом смысле не вижу пока других соискателей моего внимания, кроме любимого мужа Игоря.

— Слушай ты, мокрощелка! — Зубы у Григория Ивановича скрипнули, и он схватил дочь за руку, да так больно, что Наталья скривилась. — Переедете в город, ебись там хоть провались. А здесь, в моем доме, у меня под боком, не сметь.

Наталья вырвала руку.

Они смотрели друг на друга с горечью и возмущением. Но у каждого эти чувства окрашивались в свои оттенки.

Григорий Иванович презрительно буркнул:

— Училка… Чему ты научить-то можешь?!

— Многому, — сказала Наталья. — Например, не хамить и не лезть в личные дела других людей.

Она пошла к крыльцу.

Ветер на секунду подбросил край ее халата, обнажив подтянутые тугие ягодицы и рыжеватый кустик на лобке.

Ухмыльнулся из-за рамы с полуободранным кровавым волком Пашка.

Стыдливо прикрыла веки и осуждающе качнула головой Надежда Петровна.

Григорий Иванович, будто бы от укола в сердце, на секунду прикрыл глаза.

Наталья быстро запахнула халат, взлетела по ступенькам — прямиком к мужу, вышедшему из дверей.

Она не дала ему сказать, осекла поцелуем в щеку.

— Привет. Вода просто прелесть.

И скрылась в доме.

Игорь растерянно потоптался на месте, осмотрелся и, решив, что в их сторону никто не смотрел, ушел в дом.

— От же ж мудак, — сказал себе под нос Пашка.

…Из душевой сетки хлынула вода.

Наталья задернула полиэтиленовую штору. Намылила мочалку и принялась тереть плечи, живот, ноги.

Игорь прислонился к дверному косяку, безрадостно глядя на бежевую кляксу голого тела за мутной запотевшей занавеской.

Шум воды оборвался. Рука Натальи отдернула край полиэтилена, сняла с крючка полотенце.

Она выбралась из ванны. Прошла к зеркалу и стала вытираться насухо, стоя голая, спиной к мужу.

Игорь медленно приблизился, остановился в шаге от жены, рассматривая ее с пристально-придирчивым вниманием. И вдруг крепко обхватил сзади обеими руками, стиснул небольшую красивую грудь и стал жадно целовать в шею.

Наталья повернулась к нему лицом, потянулась своими губами к его губам.

Рванула замок «молнии» на его джинсах и запустила руку внутрь.

Они повалились на кровать. Наталья молча тянула Игоря на себя.

Стаскивая с него футболку, она легонько покусывала его соски.

Игорь затеялся с джинсами, нервно увяз в штанинах. Наконец сбросил их на пол вместе с трусами. Раздвинул Наталье ноги и окунулся туда лицом.

Она учащенно дышала, постанывая от удовольствия. Игорь вынырнул. Теперь он крутился на ней, елозил, подыскивая удобное положение и наконец, точно ударенный током, отпрянул,

— Нет! Нет! Нет! Не могу!

Он скатился с жены и теперь лежал рядом, глядя своим пустым глазом в ее пустой глаз.

— Ну, а с ним как? — спросил он мертвым тоном через несколько секунд.

— Ты же знаешь, я врать не люблю и не умею, — сказала Наталья.

— Не ври.

— Будет сцена ревности, — предупредила Наталья.

— Не будет.

— Я знаю.

— Ну что ж, тянуть ни к чему.

В голосе Игоря зазвучали шутовские нотки. Он сомкнул пальцы на горле жены.

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

— Прекрати.

Наталье было неприятно кривляние мужа.

— Молилась ли ты на ночь…

Игорь вдруг с силой сжал пальцы.

От неожиданности у Натальи перехватило дыхание.

— Молилась… — Он душил всерьез… — Ты… На ночь…

Лицо Натальи побагровело…

Игорь нависал над женой, сам красный от натуги. И вдруг услышал хрип:

— Дави… сильней…

Пелена слепого гнева мгновенно упала с его глаз. Игорь ослабил хватку. Сел на постели. Посмотрел недоуменно на свои трясущиеся руки.

Наталья зашлась сухим кашлем.

— Забавно, — только и смог произнести Игорь.

Он стал быстро одеваться, и от нервической спешки опять путался в штанинах, не мог размотать клубок свалявшейся футболки и отыскать носок.

К тому моменту, когда он закончил одеваться, Наталья уже продышалась. Теперь она пила воду из большой пластмассовой бутылки и выглядела спокойной и рассудочной, как будто бы минуту назад ее жизни ничто не угрожало.

— Делай что хочешь, — сказал Игорь. — Я все прощаю. Всё. И ты меня прости. Я тебя обманул. Обещал столицу — вернул в эту глушь. Обещал стать великим ученым — стал плохим мужем. — Он закрыл лицо руками. — Боже, Боже… Мне всегда казалось, что в двухтысяча первом году я уже буду как минимум доктором наук. И вот он — двухтысяча первый! Заба-а-авно…

— Доктор наук… Какая разница?! — Наталья пожала плечами, накинула халат. И снова закашлялась. Затем продолжила севшим, хриплым голосом: — Ты — светлый ум, ты это знаешь. Это просто время такое… Подлое… Гадкое… Пустое… Время всяких уродов, негодяев, убийц… Не наше время.

— Да! — Игорь вдруг преувеличенно бодро хлопнул себя по коленям и вскочил. — Ты права! Время! Именно так — время!

Наталья подошла и пристально посмотрела ему в глаза:

— Не пей, ладно?

— Ладно! А ты меня еще раз прости! Мне стыдно за этот пошлый демарш!

Она чмокнула его в губы, точно малыша:

— Все в порядке.

— Правда?

— Правда.

Она слабо улыбнулась.

— Пойду! — воодушевленный Игорь ринулся к двери. — Работать! Работать! Наполнять остатками смысла бесцельное существование! Ра-бо-тать!

Он выбежал в коридор.

Наталья сразу же сникла, осела на банкетку перед зеркалом и, закрыв ладонью отпечатки мужниных пальцев на шее, осуждающе вперилась в свое отражение.

Под лестницей на первом этаже было две двери: одна тулетная, другая — в подвал.

Игорь толкнул вторую. Быстро спустился по узким каменным ступенькам вниз, что-то беспечно напевая себе под нос.

Щелкнул выключателем.

Тусклая лампочка высветила короткий коридор с низким потолком. Здесь тоже было две двери — одна против другой. Справа — в продуктовую кладовку, слева — в лабораторию.

Продолжая беспечно напевать, Игорь отпер дверь лаборатории ключом, вошел и, запершись, мгновенно переменился.

Привалился к стене и, закрыв глаза, утих.

В три небольших подвальных оконца били тремя золотистыми стрелами солнечные лучи и попадали в огромную металлическую бочку, доверху наполненную водой. Поверхность воды отражала солнечный свет, рассыпая его блики по всей лаборатории. Колбы, реторты и змеевики, дверцы зеркальных шкафчиков, поверхности стеклянных полок, стоявшие на них тощие и пузатые бутылочки с реактивами — все переливалось золотыми отсветами солнечного света.

Игорь открыл глаза и понуро двинулся вдоль длинной столешницы, делившей лабораторию вдоль. Его рука бездумно скользила по рассыпанным на столешнице листкам бумаги с формулами и вычислениями.

В углу стоял большой деревянный оклад старой иконы. Краска на нем давно облезла и потрескалась. Лик полностью истерся.

Игорь безнадежно смотрел на доску, потом обернулся к столешнице и, отыскав на нюх в одной из колб нужную ему белую жидкость, налил в мензурку и, решительно выдохнув, опрокинул в себя.

— Завтрикать! — долетел со двора голос Надежды Петровны.

Игорь уговорил еще одну мензурку спирта и с шутовской злостью карикатурно перекрестился на пустой оклад.

— За истекший месяц это уже шестой криминальный авторитет в Москве и Санкт-Петербурге, на которого совершено покушение, — говорил телевизионный диктор. Фотография убитого «авторитета» сменилась репортажными кадрами с места происшествия: обстрелянный джип у какого-то фешенебельного подъезда, милицейские мигалки, кареты «скорой помощи», суетящиеся санитары, зеваки. — В пресс-службе МВД России цепочку загадочных кровопролитий подробно комментировать отказались, предположив, что убийства главарей преступных группировок — результат криминальных войн, охвативших за последнее время большую часть страны. Предоставим слово эксперту…

На экране возник круглолицый дядька в форме генерала милиции.

— Выключи, — приказал Григорий Иванович, и Дмитрий нажал кнопку на телевизионном пульте.

Экран погас.

На веранде, где проходил общий завтрак, повисла тишина, нарушаемая только глухими хлопками скатерти, краями которой играл ветер, квохтанием кур, бродивших по двору, да приглушенной музыкой из радиоприемника, стоявшего на подоконнике.

За столом собрались Шаманов-старший с женой, Пашка с фингалом, поставленным Шамановым-старшим, Андрей с фингалом, поставленным ему Пашкой, Дмитрий с припухшим носом и верхней губой — следами отцовских разбирательств.

Их с Валентиной дочь Лена пила чай и читала толстую книжку. Колосок с жадностью ел арбуз с белым хлебом. Валентина же с молчаливым смирением подкладывала то мужу, то детям, то свекру.

Наталья и Игорь сидели рядом и выглядели умиротворенными. Шея Натальи при этом была с неуместной для завтрака претензией обмотана белым газовым шарфом в крупный синий горох.

— Теть Наташ, — не отрываясь от чтения, позвала Лена, — вы все знаете. А что такое «жовиальный»?

— Это жадно любящий жизнь, радующийся всем ее проявлениям, — объяснила Наталья. И добавила: — Отчасти — склонный к гедонизму.

— А «гедонизм» что значит? — продолжила Леночка.

— Ща дам ложкой по лбу, не погляжу, шо дама, — пригрозил дочери Дмитрий. — Отстань от тети Наташи.

— Слышь, отец, — сказала Надежда Петровна, — ты Алексея-то, брата родного, пригласил?

— А то он так не помнит? — буркнул Григорий Иванович. — Та и шо мне его приглашать — не велика птица.

— А если обидится?

— Та и в ухо ему макуху! Тоже-ть мне… Не расстроимся! А то как заведеть свою шарманку — про политику та про совесть русского человека. Знаю я его совесть. Всю жизнь горбатил на него. Он в институте учился на мои деньги. В партийную школу поступил, снова Гриша-лопух ему копеечку слал. А потом забурел и насрал на родного брата. Товарищ первый секретарь горкома партии, в рот ему огород!

— Ну хватит уже, уймись.

— Шо «уймись»? Я ни его самого, ни его Зинку, ни их короедов видеть не хочу. Придут — ладно, не придут — еще лучше.

Под их спор из-за стола незаметно разошлись все.

Григорий Иванович зло и быстро жевал. Надежда Петровна поднялась с усталым вздохом.

Где-то в доме зазвонил телефон.

Потом звонки прервались голосом Леночки:

— Алло? Да. Здрасьте. Конечно. Здоровы. Нормально. Сейчас.

Леночка высунулась из окна гостиной и протянула телефонную трубку Григорию Ивановичу.

— Дед, это тебя.

— Слушаю, — значительно произнес Шаманов-старший. — Привет, дочка. — Он нахмурил лоб, скрыв повлажневший взгляд под кустистыми бровями. — Ну, понял, — сказал он наконец. — И когда ж? — Выслушал. — Угу. Рады. Рады, конечно. Ну, целую.

Надежда Петровна с нетерпением смотрела на мужа:

— Ну, шо там, отец? Не тяни!

— Шо-шо! Томка едет.

— Как?! — радостно растерялась Надежда Петровна.

— Как-как — на такси. Говорит, Сальск уже пролетела. А хочешь, я тебя еще обрадую: Томка сказала, шо и Галка пригремить. Да-а-а… Годов семь не видались — и на!

Под суровой маской Григория Ивановича прочитывалось неподдельное довольство.

— А ты бубнел, шо дочки про нас забыли! — весело укорила Надежда Петровна. Она просто-таки сияла от предвкушения скорой встречи с дочками. — Так они одни?

— Не вгадала: Томка со своим жидом, а Галка с этим своим… Камикадзе.

— Ой, отец! Не придуривался б ты! А то ты не знаешь, шо он Кобахидзе. И дочка твоя тоже-ть, между прочим!

— О то ж и оно. Мы их родили казачками, а они, засранки, повыходили хрен за кого. Шамановскую кровь попортили. Теперь один внук — Вротвам, а другой — Камикадзе.

— Какой еще «в рот вам»?! Ройтман, твою налево! И хватит коверкать, а то еще ляпнешь при них!..

— Ну-к, сделайте погромче! — заслышав первые такты любимой песни, крикнул Григорий Иванович в распахнутое окно дома.

Там прибавили звук.

Из динамиков радиоприемника вырвался и поплыл над двором голос певца Ободзинского.

Это была старая песня — о белых крыльях.

Снежные хлопья садятся неслышно,

Может быть, снова цветет наша вишня… —

пел с искренним и неподражаемо проникновенным чувством приятный баритон.

— Оборзинский. Нравится. Прям душу вымает, — сообщил Шаманов-старший жене и вслушался в телефонную трубку. — У кума занято.

— Ну и слава те… — вздохнула Надежда Петровна и принялась убирать со стола.

Григорий Иванович упрямо повторил набор.

— А у меня вопрос… — В дверях появился Дмитрий. — Шо они тут забыли? Столько лет носа не казали. А тут на тебе: обе та еще и с прицепом из мужиков. Шо-то странное… Нет?

А тем временем Ободзинский продолжал петь — только уже из приемника в черной «Волге», катившей по главной улице районного центра.

За окнами «Волги» мелькал немногочисленный для жаркого полуденного часа народ. Порывы сухого ветра женили пыль с газетными обрывками и мелким мусором.

У черной «Волги» была спутница — точно такая же черная «Волга».

Для провинциального городка автомобили мчались с изрядной, можно даже сказать, столичной скоростью.

В первом за рулем сидел парень лет тридцати в майке-безрукавке, плотно облегавшей мускулистый атлетический торс. На голове у него была бледно-кирпичная бейсболка. В группе он носил прозвище Веселый. И сейчас вполне его оправдывал, подлялякивая радиоприемнику.

Рядом на пассажирском месте сидел крепко сбитый рослый мужчина лет сорока с небольшим. У мужчины были пшеничного цвета коротко стриженные волосы, голубые глаза и жесткая волевая линия рта. Темно-синяя футболка, на горловине которой болтались солнцезащитные очки. Черные джинсы. На поясе — ремень с кошельком. Мужчина закурил и посмотрел на циферблат командирских часов. От того, как часто он будет сверяться с часами, в группе зависело многое. Мужчина здесь был Старшим.

На заднем сиденье дремали двое: приземистый коренастый очкарик, названный Умником и отвечавший в команде за интеллектуальную часть работы, и стертой наружности шатен по прозвищу Язва, олицетворявший вечное недовольство окружающей действительностью и транслировавший этой действительности полное свое недоверие по поводу и без.

Во второй «Волге» ехали Ветеран — пятидесятилетний тертый калач с шрамами по всей физиономии, Тоска — абсолютно лысый молчун тридцати пяти лет, похожий худобой и общим контуром на книжную закладку, и, наконец, Молодой — самая свежая и необстрелянная личность в давно и прочно спаянном коллективе.

…Между «Волгами» была дистанция пять метров. Это и спасло вторую машину от столкновения с задним бампером головного автомобиля: за его лобовым стеклом неожиданно возникло какое-то яркое пятно.

Веселый успел дать по тормозам. Тормоза испуганно завизжали.

Но — не женщина. Она стояла на пути у черной «Волги» и пренебрежительно крутила пальцем у виска. Затем потекла дальше — вся соблазнительно вибрирующая под коротким, плотно облегавшим фигуру платьем из тончайшего шелка.

— Манда, — коротко резюмировал Веселый.

— Еще раз так рванешь… — бесстрастно предупредил Старший.

— Виноват, — искренне раскаялся Веселый.

Он аккуратно тронул с места, на небольшой скорости поехал дальше, обогнал шедшую уже по тротуару цветастую женщину. Оценил ее силуэт, удалявшийся в зеркале бокового обзора.

— Ты смотри, все у нее как надо: и вертится, и скачет!

У Светланы на самом деле подскакивало и пело все: легкие, желудок, сердце. Внутри что-то приятно обрывалось и холодило. Она вся лучилась счастьем. Купалось в солнечном свете. Витрины магазинов швыряли ей в лицо горсти солнечных зайчиков. И ветер вокруг нее, казалось, самоочищался от мусорной пыли. Он играл кончиками ее волос, приятно ласкал голые загорелые ноги.

Ветер теребил позолоченные солнцем кроны старых лип.

Светлана посмотрела вверх: над крышами домов в высоком небе реял бесплотный, прозрачный, точно отстиранный добела от ее многолетней тоски месяц август.

Веселый ехал специально медленно, наблюдая в зеркальце за Светланой.

Но призрак соблазна обогнал их своей летящей походкой и ускользнул за поворот.

— Обломала! — оптимистично посетовал Веселый.

Старший затребовал:

— Поищи-ка другую музыку.

— Слушаю-с! — Веселый потянулся к ручке громкости…

…Но звук приглушила уже другая рука и в другом приемнике.

Поезд шел медленно, ловя колесами каждый рельсовый стык. Здесь, в купе, все тряслось и вибрировало — и четыре стакана в металлических подстаканниках, съехавшиеся звенящими боками в центре стола, и занавески с алыми надписями «Дон», и безлюдная ошпаренная солнцем степь за окном, и широкая спина человека, стоявшего в проходе и упершегося руками в спальные полки второго яруса. Он стоял затылком к двери, низко опустив голову. В жестком мотании его фигуры угадывалась тряска помельче.

Дверь с шумом распахнулась.

— Лихая. Подъезжаем, — сказал из вагонного коридора рослый мужчина средних лет в черном костюме, белой рубашке и галстуке.

У него была косая сажень в плечах и лицо нерассуждающего бойца: низкий лоб, маленькие глубоко утопленные глазки, сломанный боксерский нос, поджатые бескровные губы.

— Стучать надо, — хриплым севшим голосом сказал стоявший к нему спиной человек.

— Прошу прощения.

— Дверь закрой.

— Человек так и не обернулся.

Боксерский нос выполнил требование.

Виктор Шаманов глянул через плечо, подошел к дверному зеркалу, помял заплаканные глаза и набухшие веки, схватил со стола бутылку минералки и, плеснув в ладонь, умылся. У него было круглое открытое лицо, на котором обстоятельства жизни оставили заметные следы. Виктор Шаманов выглядел старше своих лет. Печать уголовного прошлого проступала сквозь ранние морщины, землистый оттенок кожи, холодный взгляд серых, будто выгоревших изнутри, глаз.

Шаманов промокнул платком мокрое лицо. Шмыгнул носом. Подтянул узел галстука и застегнул пиджак — готов. Тут и Ободзинский в радиоточке допел свою песню до конца.

В тамбуре ожидали трое спутников. Тот, что со сломанным носом, — кличка Боксер. Еще один — невысокий и квадратный, как тумбочка, с широкими мощными ладонями и короткими толстыми пальцами, то ли настоящий борец, то ли несостоявшийся — кличка Лопата. И последний: седой, лет пятидесяти, с кряжистой фигурой, сильной шеей и физиономией, похожей на мятый походный чайник, — кличка Январь.

Одеты все трое были в темные костюмы, белые рубашки и галстуки. У ног их стояли три огромных чемодана.

Виктор Шаманов вышел в тамбур. Кивком разрешил дальнейшие действия.

Лопата тут же сорвал стоп-кран.

Поезд протрясла короткая агония.

Шаманова и его попутчиков мотнуло от стены к стене. Но они удержались на ногах.

Состав стоял под солнечным лазоревым небом, растянувшись железной змеей до самого горизонта.

От него все дальше в степь уходили четыре черные фигуры.

Трое из них, подобно вокзальным носильщикам, несли на плечах тяжеленные чемоданы.

Один шагал налегке и, кажется, пел.

— Снежные хлопья садятся неслышно,

Может быть снова цветет наша вишня… —

истончался и таял вдалеке хрипловатый голос.

Серо-голубая «Нексия» мчалась по степной грунтовке.

Водитель одной рукой рулил, а другой держал дорожную карту.

— Так, — сверился он с топографическим рисунком. — Осталось чуток. Если бы тут дорога была, — он указал на голую степь, — то три километра, и вот вы дома. А так — в объезд придется. Десяток верст еще намотаем.

Сзади сидела симпатичная зеленоглазая шатенка средних лет — ухоженная, модно одетая, с короткой стрижкой и неброским макияжем, а рядом с ней сухощавый импозантный мужчина с черными усами и аккуратной бородой. На его крупном носу уместно смотрелись очки с дымчатыми стеклами. На голове — кожаная косынка-бандана. И все остальное тоже из кожи: удлиненный пиджак и джинсы. Мужчина курил трубку.

— А может, полем рванем, командир? — предложил он.

— Не получится. Там дальше, по карте, речушка.

— Речушка, — с плохо скрываемым ехидством повторил мужчина в бандане и согласился: — Ну, речушка так речушка.

Виктор Шаманов смотрел на иссохшую добела, испещренную черными трещинами ленту земли, простиравшуюся перед ним. Шириной она была не больше пяти метров и делила степную низину пополам, вытекая откуда-то из-за невысокого холма и скрываясь в противоположной стороне за другим таким же холмом.

— Нда-а-а… — вздохнул Виктор. — Сдохла речка. Давно ли?

Он и трое его спутников двинулись дальше.

Подошвы запыленных туфлей с тихим хрустом крошили сухой растрескавшийся грунт мертвого речного русла.

Виктор снова запел:

— Может быть, вьюга устала кружиться,

Может быть, это не вьюга, а птица…

Они поднялись на холм.

Борис — мужчина в бандане — сквозь трубочный дым рассматривал степной простор, качавшийся за окном автомобиля. Где-то далеко по холмистой дуге горизонта, между землей и небом, двигались четыре черные фигурки.

— Вот тебе, Тамара, интересный образ… — Борис кивнул в окно и по-философски изрек: — Идут себе люди. Куда идут? Зачем? И что-то еще прут на горбу.

— Ну и дальше? — равнодушно пожала плечами Тамара.

— Ничего. Метафизика… — Он отвел взгляд от окна и выпустил очередной клуб табачного дыма. — Вот и мы с тобой, — сказал он уже другим тоном, деловым и недовольным. — Куда едем? Зачем?

— Ты знаешь — зачем, — холодно ответила Тамара.

— Думаю, для решения этих вопросов хватило бы одной тебя.

— Хватило бы, так сидел бы ты дома, в Москве. Я тебе сказала: ты мне нужен для статуса. Модный журналист. Торгуешь лицом по телевизору. На твою просьбу он быстрей откликнется, чем на мою. По-моему, так.

— А вот это уже интересно. Это для меня новость. Что-то такое я подозревал, но не совсем… Значит, я должен просить твоего братца?

— Ну, почему сразу «я», Ройтман? Мы. Просить будем мы вдвоем. А ты мне нужен, повторяю, для статуса. Ты же знаешь, как эта публика реагирует на людей искусства. Да он будет гордиться твоей просьбой!

— А я? Я буду гордиться?!

Борис возмущенно пыхнул трубкой.

— Опять «я»! — презрительно фыркнула Тамара. — Ничего. Не переломитесь, ваше высочество. Сын у тебя один. Единственный.

— Да и я у себя тоже один. Другого, извините, нет.

— Ой! — Тамара посмотрела на мужа, неприязненно скривив губы. — Какой же ты…

— Какой? Ну какой? Какой есть, уж извини, птичка моя.

— Мерзкий циник, — сказала Тамара.

Она теснее придвинулась к мужу и взяла его под руку.

«Нексия» пропылила по узкой дороге, тянувшейся между высокими зарослями засохшей кукурузы.

Виктор с громилами продирались сквозь пыльные кущи кукурузы.

Внезапно Шаманов поднял руку, и троица встала. Откуда-то приближался гул автомобильного мотора.

За выгревшими до желтизны стеблями скользнула в клубах дорожной пыли серо-голубая «Нексия».

Когда она скрылась из виду, Шаманов сказал:

— Близко мы к дороге подошли. Сбился.

Он принял резко влево и повел молчаливых носильщиков в глубь кукурузного поля, подальше от проезжих путей.

На маленькой площади, устланной большими бетонными плитами, между которыми рос пыльный бурьян и цвел подорожник, угорали от полуденного зноя бродячие собаки.

— Так звали или нет? — поторопила Надежда Петровна.

Зинаида Васильевна подумала.

— Не знаю, не помню… Нет… Нет…

— Ну тебя!.. — отмахнулась Надежда Петровна. — Говно сон! Когда зовут, надо бояться. А так — пустое. Говори: «Самсон, Самсон, возьми мой сон» или «Куда ночь, туда и сон» три раза. И плюй через плечо. Тьфу-тьфу-тьфу. Ну, шо ждешь? Плюй.

— Тьфу-тьфу-тьфу…

— От.

— Зинаида Васильевна, — очнулась от своих размышлений Лена, — а вы эту книгу читали? — Она показала темную обложку, на которой тесно жмущиеся друг к дружке буквы образовывали трудно считываемое название. — Что такое «метафизический»?

Но Зинаида Васильевна смотрела за ее плечо, в раскрытое окно.

Там у стола ее муж Алексей Иванович сдержанно пожимал руку какому-то высокому мужчине. Мужчина стоял широкой, чуть покатой спиной к окну.

— Наденька, — позвала Зинаида Васильевна свояченицу, — а что это там у вас за новый человек?

Надежда Петровна отошла от плиты, посмотрела в окно и сказала:

— Та это ж он и есть — Виктор.

В этот момент Виктор почувствовал на себе взгляд, обернулся и, увидев Зинаиду Васильевну, приветственно помахал ей рукой.

Темно-бордовый «жигуленок» подрезал на степном повороте автомобиль Старшего.

И умчался в густом облаке пыли и клаксонной брани.

— Это не я, — опередил Веселый упрек Старшего.

Но Старший даже не посмотрел на него.

Светлана в «жигуленке» высказывала водителю — рябому сухонькому дядьке в мятом пиджаке:

— Вы, пожалуйста, не гоните так.

— Шо? — улыбнулся дядька ртом, в котором не было одного переднего зуба. — Та нэ бойсь ты, дивчинка! Я вже скоро без трех годив сорок лит рулю.

— Ну, хорошо, — успокоилась Светлана.

— А то щэ, знаишь, як кажуть, — продолжил дядька, — другый раз добре опоздаты, чи ото зараз нэ прыихать.

— Вы шо такое говорите?! Нельзя мне не приехать.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся довольный собой дядька. — На свиданку, да?! — И сам себе ответил: — Молчи, я и так бачу. На свиданку!

Стол во дворе Шамановых был полон и снедью, и людьми.

Натянутый над ним полосатый солнцезащитный тент гулко хлопал под ветром.

Застолье началось.

— Ну вот, дорогие кровнички! — поднялся с налитой рюмкой Григорий Иванович. Дети за столом еще гомонили, он прикрикнул: — А ну, цыть! — Продолжил: — Значить, шо я говорю… — Он обвел взглядом повернутые к нему лица домашних и родственников. — Што такое жизнь человека?! Это — событие. Некоторым бываеть, шо и не повезеть: или событие это будет коротко, или будет оно неинтересным, скучным. Так от нашему Ивану Матвеичу повезло: его жизнь, как событие, сложилась. Она и длинная, и богатая, такая богатая, шо не каждому такое подарится. Та и то сказать — сто лет!

Старик сидел во главе стола, в инвалидном кресле, остолбеневший от волнения и в то же самое время гордый. Ветерок слезил его глаза, ворошил редкие волосы на сморщенном желтоватом черепе.

Сиял среди множества наград на пиджачном лацкане Георгиевский крест.

— Был наш Иван Матвеич, — продолжил Григорий Иванович, — и на царской службе, мальчишкой еще, конюшим… Был и буденовским конником, настоящим боевым казаком, командовал сабельной сотней. На Отечественной бил немцев. Но главное то, шо он родил нас с вами. С Варварой Никитичной своей, царствие ей небесное, прожил бок о бок пятьдесят пять годов. Увидел и внуков, и правнуков. И, хочу сказать, дай Бог праправнуков тоже-ть дождется. Предлагаю выпить за здоровье твое, батя! Дай те Бог силы!

Он наклонился, расцеловал Ивана Матвеевича в трясущиеся щеки.

Стол загалдел здравицами столетнему инвалиду. Все улыбались, чокались, а потом выпили.

Именинник только мотал головой.

— Та-а-ак… — на сей раз приготовился тостовать брат Григорий Ивановича — Алексей Иванович.

— Кумэ, кумэ! — перебил с другого конца стола тощий мужичонка, — тот самый, что подвозил на КамАЗе заединщиков Виктора Шаманова.

Он был одет в недорогой, но опрятный выходной костюмчик и белую рубашку с широким воротником, застегнутую до последней пуговицы под горло.

— Кумэ, дай тэпирь я!..

Григорий Иванович милостиво кивнул.

— Звыняй, Лексей Иваныч, хочь ты и вторый сын у сэмьи! — обратился мужичонка к брату Алексею Ивановичу, затем быстро вскочил. — Дорогый Иван Матвеювыч! Ридный мий тэстюшко! Абы ты знав, як я тэбэ уважаю! А за шо?! Та за тэ, шо ты мэни подарыв таку гарну жинку, як твоя дочка — Майя Иванна!

На этих словах сидевшая рядом с ним дородная женщина в пестром ядовито-зеленом платье с рисунком в виде крупных желтых лилий что-то смущенно пробубнила.

— Кури-ути-диты-внукы — всэ на ний! Вона одна, як двадцать гарних баб! Вона зараз и робытэ може, и любытэ! А случай шо — так и вбыты!

Он захохотал, довольный своей шутке.

— Да, насчет убить в этой семье запросто, — тихо прокомментировал Игорь сидевшему рядом Борису.

— И ще хочу сказаты! — разошелся мужичок.

— Та хватэ вжэ, Васыль Борисыч! — прикрикнула на него с шутливой властностью жена. — Хватэ! Люды вжэ пыты хочут, йисты! Шо ты дрыгаешься?! Сыди вже! — прикрикнула она на внука Степку.

Степка, рыжеволосый конопатый подросток лет пятнадцати, одетый в яркую оранжевую футболку и широкие, как трубопроводы, штаны со множеством карманов, явно томился застольем, нетерпеливо ерзая на лавке.

— А я шо кажу — ба вона яка! — ткнул в Майю Ивановну муж. — Ну, добре! Давайтэ выпьемо за усих дитей Ивану Матвеювича!

Снова зазвенели рюмки. Второй тост ощутимо погорячил внутренности собравшихся.

— Та-а-ак, — поднялся наконец важный Алексей Иванович. — Ну шо, надеюсь теперь могу и я сказать. Отец! Я всегда гордился твоим мужеством. Я вспоминаю, когда здесь еще была деревня. И когда сносили дома, и расселяли людей, ты, отец, принял нелегкое, но мужское решение. Я, если кто помнит, предлагал вам хорошие благоустроенные квартиры в городеp/pp, но ты…

— …свалял херню, — договорил шепотом Пашка, сидевший рядом с Виктором.

— …ты был несгибаем. Ты сказал: остаюсь! И остался здесь — на земле, как настоящий русский человек.

— Ха, русский?! — ввязался Василий Борисович. — Вин же казак!

— Молчи, зараза, — оборвала его Майя Ивановна, — хай чоловик скажэ!

— А шо такое русский человек?! — невозмутимо вопросил Алексей Иванович.

— Началось, — вздохнул Дмитрий.

— Та якый же казак — русский?! — снова вставил Василий Борисович.

— Русский человек — это ты! — воскликнул Алексей Иванович. — С большой, понимаешь ли, буквы «Р». И я в лице своего отца хочу выпить за несгибаемый — настоящий — русский характер!

— И дурь, — тихо откомментировал Пашка. — Давно бы в городе жили.

Но рюмки уже звенели снова.

Третий тост привел стол в заметное возбуждение. Закусывали жадно и быстро, торопясь к четвертому тосту.

Рядом с Алексеем Ивановичем и Зинаидой Васильевной сидели их сыновья — двое крепких, грузных мужчин на четвертом десятке, чем-то неуловимо похожих друг на друга — и возрастом, и лицом, и джинсовой одеждой. Одного звали Константин, другого — Сергей. Рядом с Сергеем сидела его дочь Настя — белокурая, голубоглазая девочка десяти лет в джинсовом комбинезоне и розовой футболке. Братья были серьезны, сдержанны и не пили.

Константин встал, держа в руках рюмку.

Он что-то начал говорить, но за шумными разговорами его не расслышали, и тогда брату помог Сергей — постучал вилкой по бокалу, призывая всех к тишине.

— Мы здесь, вообще-то, на минутку, — начал Константин. — У меня дела в городе, а Сергею — в командировку.

Он кивнул на брата.

Тот оправдательно развел руками.

— Тоже дела.

— Та у всех дела! — весело возмутилась Надежда Петровна.

— Не с того начал, сын, — заметил Алексей Иванович.

Но Константин был весь в него — он невозмутимо продолжал гнуть свою линию.

— Я хотел сказать, шо мы с Сергеем приехали не просто на день рождения к деду. Мы здесь, шобы сказать спасибо одному человеку.

Он посмотрел на Виктора. Его взгляд был перехвачен другими взглядами. Цепная реакция молчания охватила застолье, и вот уже все в гробовой тишине смотрели на Виктора, будто он был привидением, только что возникшим из воздуха.

Виктор курил, закрывшись кулаком с дымящейся сигаретой.

— Мы — двоюродные братья, — продолжал Константин. — Да, общались по жизни мы немного. Можно сказать, почти не знаем друг друга. О тебе всякое говорят… Но мы с Серегой помним один случай. Отец его тоже помнит. — Алексей Иванович серьезно кивнул. — Если б не ты, то не было б у меня сейчас никаких дел, а у Сереги никакой командировки. Может, и нас бы не было. Пусть говорят хто шо хочет, но мы-то знаем правду, хто ты. — Он вдруг обратился к Ивану Матвеевичу: — Хочу поднять тост за твоего старшего внука, дед, за Виктора!

Согласного шума на сей раз было меньше, но все однако чокнулись, выпили и загалдели. Виктор сдержанно благодарил за внимание. Константин и Сергей, подойдя, пожали ему руку, расцеловались. А налитые рюмки отставили на стол.

— Дывысь, — а сами нэ пьють! — ткнул в их сторону пальцем Василий Борисович. — А ну зараз давай, хлопци!

— Они за рулем! — остудила его пыл назидательным тоном Зинаида Васильевна.

Майя Ивановна ткнула мужа локтем в бок и затянула: «Ходэ, ходэ, казаченько-о-о, поглядает на дивчину-у-у…»

Песню подхватило старшее поколение — Григорий Иванович с Надеждой Петровной, Алексей Иванович с Зинаидой Васильевной, а там влился и голос Валентины, подтянулся басок Дмитрия, вклинился резкой хрипотцой вокал Галины.

Рыжеволосый Степка выскользнул из-под властной ладони Майи Ивановны.

Начали покидать стол и все остальные дети — Леночка с братом Максимкой, голубоглазая дочка Сергея Шаманова и серьезный, сосредоточенный Артем.

Тамара сказала на ухо Борису:

— Не зевай. Лучшего момента не будет.

Борис помешкал, принужденно вздохнул, поправил на голове модельную «восьмиклинку» и поднялся.

Они с Виктором отошли в сторону.

Тамара украдкой поглядывала. Голоса поющих заглушали разговор.

Борис говорил быстро, нервно, глядя куда-то в сторону, а Виктор слушал и все больше хмурился.

— Сам долбился или продавал? — наконец спросил он.

— Наверное, и то, и другое, — уклончиво ответил Борис.

— Конкретно? — нажал Виктор.

— Продавал тоже.

— Минимум пятнашка строгача. А чего ж вашему Лёве — бабок мало? Ты вроде мужик не бедный.

Борис промолчал. Его злила сама необходимость объясняться с не-близким ему человеком.

— Плохо, — повторил Виктор. — Наркота — последнее дело. Я сам с ней никогда не связываюсь и другим не советую. А чё ж ты ко мне?.. Ты бы к следователю или к прокурору…

— Ну, не знаю, — вздохнул Борис. — Если это не очень удобно…

— Да ладно-ладно. Неудобно штаны через голову надевать. Есть у меня маза в прокуратуре. Могу поговорить. Не сейчас — после. Сейчас у самого ситуация не та.

— Я понимаю. А когда?..

— Через две-три недели.

— Спасибо… — В голосе Бориса затеплилась надежда.

— Ты четвертной грина приготовь. А «спасибо» оставь себе, — сказал Виктор.

Не сказав больше ни слова, он пошел к столу.

Там пели уже разухабисто, с оттягом и степной тоской в голосах.

Григорий Иванович разливал, поддерживая надтреснутым баритоном общий хор.

— А слабо нам с тобой, Пятачок, — сказал Виктор раскрасневшейся Галине, — перепеть стариков?

— Да запросто! — зажглась Галина и хрипловатым голосом рванула что есть мочи: — «Во французской стороне, на чужой планете, предстоит учиться мне в университете…»

Виктор присоединился. Своим ором они забили протяжный казачий мотив. Теперь весь стол слушал их дуэт, а потом к ним присоединились Дмитрий и Валентина, Наталья и Игорь, Сергей и Константин. Их хор горланил старый хит и дружно раскачивался на лавках.

Ловко отстукивал вилкой по рюмкам, тарелкам и бутылкам Игорь.

Барабанил узловатыми натруженными ладонями по столешнице Дмитрий.

Галина вскочила и пустилась в пляс, удачно подражая папуасским танцам.

— Ну, как? — спросила Тамара вернувшегося мужа.

— Свобода нашего раздолбая обойдется папаше Дорсету в круглую сумму, — сказал Борис.

— Ройтман, ты лучший, — прижалась к нему Тамара.

Борис налил себе рюмку и выпил. Потом налил и выпил еще.

А потом сообщил Тамаре:

— Это было унизительно. — И вдруг заорал, перекрикивая всеобщее пение: — «Пора-пора-порадуемся на своем веку, красавице и кубку, счастливому клинку!»

— «Пока-пока-покачивая перьями на шляпах, — быстро сориентировались остальные, — судьбе не раз шепнем «мерси боку»!

«Жигуленок» стоял на обочине степной дороги.

Под открытым капотом торчала согнутая спина дядьки, который нервно сопел и бесперечь повторял:

— Ты дывысь, сучара… Ну, ты в мэнэ, сучара… Ща я тэби…

Раздраженная Светлана высунулась в окно.

— Долго еще?..

Дядька вынырнул из-под капота и неуверенно улыбнулся беззубым ртом.

— Ни! Пьять, чи, ма буть, дэсьять минут — и поидэмо!

Мимо них, обдав клубами густой пыли, пронеслись черные «Волги».

Солнце вышло в зенит.

Из колонок в окнах второго этажа гремела динамичная музыка. Стол распался на островки отдельных бесед. Иван Матвеевич спал в инвалидном кресле под тентом, забытый всеми и обсиженный мухами.

Детвора грузилась в джип.

— Только час — не больше! — строго напутствовала Галина. — Слышишь, Артем?

— Слышу!

Артем сел за руль и уверенно завел мотор.

— Искупаетесь и обратно! — продолжала Галина.

— Степка! — позвал Григорий Иванович хмельным голосом. — Ты в нас стрелок! Ружжо возьми! По степи волчица лютуеть!

— Та на шо им оно сдалось — ружжо! — вклинилась Майя Ивановна. — Ще кого другого вбье!

— Не вбье! — заступился Василий Борисович. — Цэ вжэ взрослий хлопэць! Казак! А ты все мызаишь его, мызаишь!

Степка тем временем сбегал в дом, вынес ружье и положил в багажник.

В джип забрались все дети — и Леночка с Колоском, и десятилетняя Настя.

— Степан, — позвал Сергей, — смотри, шоб Настена далеко не заплывала!

— Ок, — кивнул рыжим чубом Степка.

— Артемка, — крикнул Григорий Иванович, — дальше километра не заезжайте! Тут лиман рядом!

Степка!

— А!

— Покажешь!

— Ок!

Джип взревел мотором и вылетел в открытые ворота. Надежда Петровна и Майя Ивановна закрыли створы и вернулись к столу.

Здесь уже сильно нетрезвый Игорь выслушивал очередной монолог чуть хмельного Алексея Ивановича.

— Шо такое Россия? Зачем она вообще нужна миру? Забот от нас море, а толку — чуть. Автомобиль мы, как немцы, делать не можем. Кино, как американцы, — извини. Парфюмерия — так мы не французы. Электроника — не японцы. В футбол играть и то разучились!

— А вообще — могли?! Могли когда-нибудь?! — с горячей обидой спрашивал Игорь.

— Дослушай! Мы ничего не можем! Ни-че-го! Но нам и не надо! Наше предназначение в другом! Стоять — и всё! Потому шо Россия — это забор! Забор между Европой и Азией! Да! Убери нас, и Азия с Европой передерутся!.. А стоять — о-о-о-о — это великое дело!

На другом конце стола хмельной Дмитрий донимал вопросами Бориса.

— Нет, ты не ответил, Борис Ефимович. Вот ты как деятель культуры скажи: почему среди артистов такой разврат?

— Та отстань ты от человека! — вмешалась Валентина. — Можно подумать, у нас, у колхозе, така мораль!

— А шо?! Мораль! — возмутился Дмитрий. — Та я за пятнадцать лет на сторону от тебя ни раз не сбегал!

— Потому шо скучный ты мужик, братэла, — вклинился в разговор пьяный Пашка. — О так от! И не хера на меня фонари таращить! — Он ехидно ухмыльнулся. — Ты он-а с Натахи нашей пример бери.

— Те-те-те-те-те, — подоспела к общему разговору Галина. — Потише, потише…

— Галюня! — обнял ее крепко Пашка. — От кого люблю!.. Сеструха! Ты клевая! — Слышь! — позвал он Бориса. — А Пугачиху видел?

— Я, пожалуй, пойду, — поднимаясь, сказал Борис.

— Так, — сказала Галина. — Павлику надо спать. А ну-ка!

Она постаралась его приподнять. Но Пашка подхватил ее и закружил в пьяном танце.

— Сеструха-а-а-а!..

Но на этом мучения Бориса не закончились. Следующим номером был рухнувший за стол Василий Борисович.

— Ну шо, Борис Ефимович, не ответили вы мне на мой вопрос с прошлого раза?

— Какой вопрос? — досадливо поморщился Борис.

— Тры года назад я вас спросил: почему евреи бегуть в Израиль?

Борис тяжело вздохнул.

— Извините, у меня что-то голова разболелась.

— Идите, Боря, идите, — подтолкнула его Валентина и постаралась закрыть собой от Василия Борисовича.

— Не, ну вы как человек этой национальности ответьте! — настаивал Василий Борисович.

Но ответа ему не дано было услышать.

Подлетела настрополенная Валентиной Майя Ивановна.

— А ну, зараза така, гад, паразит проклятый! Иды сюда! Иды, гад нэвдобный! Иды, сучара пьяна, гадюка вонюча! — накинулась она на мужа.

— Майечка… — виновато улыбнулся Василий Борисович и прилежно встал. — Та в нас же культурна беседа по национальному вопросу.

Вместо продолжения дебатов он получил жесточайший громкий подзатыльник.

— Боже, — прошептал Борис, — что я здесь делаю?

Черные «Волги» свернули с большака на асфальтовую дорожку, ведшую к дому Шамановых, но двинулись не к воротам, а взяли чуть в сторону, в степь, и нырнули в низину.

Команда Старшего вывалила из автомобилей.

У Старшего снова звонил телефон.

— Ну, что еще? — недовольно ответил он. — Выслушал. — Что значит «гарантировать сегодня»? — спросил он. Снова выслушал противоположную сторону. — Я должен знать обстановку, — сказал Старший. —

А я ее пока не знаю. — Выслушал и сказал: — Если он сидит в доме, то придется ждать.

На том конце провода мужской голос заговорил сердито и громко.

Старший отнес трубку от уха и тяжелым взглядом обвел своих парней. Те выжидающе смотрели на него.

Старший вдруг резко взметнул трубку к уху. Но спросил сдержанно, почти спокойно:

— А если там дети?

Противоположная сторона замолчала.

Старший процедил под нос:

— Посоветуются они… Гниды…

Но трубка тут же загудела назойливо злым мужским голосом.

Старший теперь слушал с закрытыми глазами. Казалось, что он не слушает.

— Да, — наконец сказал он.

И, наткнувшись на очередную реплику высшей инстанции, не выдержал и гаркнул: — «Да» — значит «да»!

И дал отбой.

На него смотрели холодно-тревожные глаза заединщиков.

— Нда… — сказал Старший, и впервые в его голосе промелькнули нотки растерянности.

— Ну чё там? — не выдержал Умник.

— Сегодня, — сказал Старший. — Ждать они, видите ли, не хотят, отсосы.

Команда тревожно загомонила.

Старший поднял руку, призывая своих к тишине.

— Значит, так. Пойду я, — сказал он и по привычке сверился с часами. — Попробуем договориться.

— Это как же? — скептически спросил Язва.

— Полюбовно, — зло ответил Старший. — Вы пока тачки поближе подгоните.

Веселый уже накрутил глушитель на ствол пистолета и протянул Старшему. Тот разозлился.

— Куда мне эту гаубицу?! В штаны?! Или за пазуху?! Или в газету завернуть?!

Веселый моментально отменил свое предложение.

Старший порылся в металлическом ящике и достал оттуда кинжал с узким лезвием.

Виктор был в комнате Игоря и Натальи.

В распахнутое окно летела со двора громкая музыка.

Наталья носилась по комнате, рылась в разбросанных тут и там книгах.

— Куда же я ее?..

Виктор прошелся вдоль книжных стеллажей, заприметил маленький пухлый томик в мягкой кожаной обложке. Взял, раскрыл и громко рассмеялся.

— Ни фига себе! А я думал — Библия!..

Наталья обернулась из другого угла комнаты и близоруко прищурилась.

— Что это?

— Кодекс! — сообщил Виктор и подбросил томик на ладони. — Легонький какой!..

— Дарю, — сказала Наталья.

— Ну, спасибо, — живо согласился Виктор.

Наталья подошла к нему, держа в руках какую-то книгу.

— Я на твоем месте подумала бы о другом чтении. По моему, пора.

— Откуда тебе знать, — серьезно сказал Виктор. — Может, я и подумал. — Он принял книгу из рук Натальи, покрутил ее и отложил в сторону. — И поэтому, сеструха, я твоего Пелевина даже листать не стану. Если что и будет дальше, так точно уже Завет.

— Не читал? — с насмешливой недоверчивостью вскинула брови Наталья.

— Представь себе, есть такое упущение, — добродушно ответил Виктор.

В холле второго этажа, у огромного окна с видом на степные просторы, сидел Борис. Он расслабленно откинулся на спинку дивана и думал о чем-то своем, не очень веселом, как вдруг послышался голос Алексея Ивановича:

— Та-а-ак… — вальяжно протянул он. — Вот вы, значит, где, уважаемый Борис Ефимович. А я вас ищу-ищу… Можно? — Он присел рядом. — Вот скажите мне вы как человек культурной среды, как представитель русской интеллигенции…

— Я еврей, — оборвал его Борис, продолжая смотреть в окно.

— Это не важно. Пастернак Борис тоже был еврей, но притом, однако ж, русский писатель. Так вот, скажите мне как представитель определенных кругов общества — шо Киркоров, правда, этот?..

Борис перевел пустой взгляд на Алексея Ивановича.

— Как вы думаете, Алексей Иванович, я кто?

Алексей Иванович немного растерялся.

— Я вам — столичный сплетник?! Желтая газета?!! «Спид-инфо» какая-то?!! Шут гороховый?! Я вам, черт возьми, Регина Дубовицкая?! Или папарацци Гошка?! Или мудак, который здесь, блядь, должен терпеть все эти унижения?! Или кто?! — Борис уже сам не понимал и не слышал, что кричит во все горло: — Кто я такой?!! Кто я, по вашему, такой, черт бы вас всех здесь забрал?!!

На его крик прибежала Тамара и тут же, увидев растерянного и напу ганного Алексея Ивановича, накинулась на мужа:

— В чем дело?! Ты что это, Ройтман?! Что ты себе тут позволяешь?!!

— Тут?! Тут?!! — не унимался Борис. — Что значит «тут»?!! Это, милая моя, стойло со зверьем?!! Я не хочу терпеть всяких уродов с их уродскими вопросами!!! Идите вы все, знаете куда?!!

Он побежал по коридору, столкнувшись с Виктором и Натальей.

Ворвался к себе в комнату и, распахнув шкаф, принялся метать в дорожную сумку вещи.

— Помочь? — спокойно спросил Виктор у Тамары.

Та отрицательно махнула рукой и вбежала в комнату следом за Борисом.

— Прекрати истерику! — послышался оттуда ее голос. — Немедленно!

— Та-а-ак… — оскорблено протянул Алексей Иванович. — Такие родственнички нам не нужны.

Возникшая в коридоре Надежда Петровна торопилась к Виктору. На лице ее были написаны растерянность и тревога.

— Витя, там человек пришел. Говорит, твой друг.

Дядька на дороге все еще боролся с внутренностями своих «Жигулей».

Светлана вышла из машины, подхватила сумочку под мышку. Сняла туфли. Позвала:

— Эй, мужчина!

Дядька высунулся из-под капота.

— Держите, — она сунула ему в промасленную руку две сторублевки.

— Та пидожды, дивчинка! — обиделся дядька. — Вже зараз!

— Я и бачу, як воно у тэбэ зараз, — ответила Светлана. — Гивно твоя лайба.

Она подхватила туфельки и легкой походкой пошла прямиком в степь.

Мужик досадливо сплюнул и крикнул ей вслед:

— То нэ лайба моя — гивно! Та ты дужэ глазлыва!

Старший сидел за столом.

Он был внешне спокоен и вежливо-улыбчив. Хмельной Григорий Иванович пытался наполнить его рюмку.

Старший, накрыв ее ладонью, мягко, но твердо повторял:

— Извините, не пью.

— А шо так?! — возмущался Григорий Иванович. — Шо так?!

— В мэни на родини, у Донбасси, кажуть — людына, котора нэ пье, вона або хвора, або подлюка, — пошутил Василий Борисович и сам же, как водится, рассмеялся своей шутке.

Старший тем временем приметил Виктора, неторопливо шедшего к ним от веранды.

Виктор приблизился и сел напротив.

Они молча смотрели друг на друга — Шаманов и Старший. Во взглядах обоих были напряжение и обреченность.

— Витька, если это твой друг, хай с нами выпьеть! — потребовал Григорий Иванович.

— Выпей, — спокойно посоветовал Виктор.

— Думаешь? — спросил Старший.

— Пей, не обяжет, — успокоил Виктор.

Старший убрал ладонь с рюмки.

— Ну, Геннадий, — потребовал у Старшего сидевший поблизости Дмитрий. — Скажи!

— А можно без тостов? — остановил Виктор. — Мой друг не мастак речи говорить. Правильно?

Старший сдержанно кивнул.

— Та хай вже пье! — поторопил Василий Борисович.

И первым чокнулся со Старшим.

Виктор тоже поднял рюмку, но чокаться не стал.

Никто этого не заметил: гремела из колонок музыка, да к тому ж Григорий Иванович принялся снова разливать.

— Я вообще-то на минутку, — сказал Старший.

— Батя, — строго произнес Виктор. — Нам поговорить надо.

Он встал.

Старший тоже поднялся.

Они вышли из-за стола и, о чем-то беседуя, как старые знакомые, неспешно двинулись к сараю.

Впрочем, на это тоже никто не обратил внимания.

— Где-то мы уже виделись, — сказал Виктор.

— Был один светский раут, — намекнул Старший.

— На дне рождения у нашего общего знакомого? Так?

— Точно, — подтвердил Старший.

— Вы его охраняли, — довершил картину воспоминаний Шаманов.

— Мы его и сейчас охраняем, — недобро сказал Старший и еще более недобро добавил: — Кстати, он передает вам свой горячий привет.

Виктор саркастично хмыкнул.

— Я бы ему тоже сейчас передал что-нибудь похожее.

Они скрылись за сараем.

Казавшийся заснувшим Пашка вдруг поднял отяжелевшую голову от столешницы и с трудом пьяно произнес:

— Странный этот… друг…

Его никто не услышал.

Из-за сарая показался Виктор. Он шел к столу как-то странно скособочившись и держась руками за грудь.

— Батя! — закричал он. — Батя! Куда он побежал?!

— Хто?! — обернулся Григорий Иванович.

И остолбенел.

У Виктора из левой стороны груди торчала рукоятка кинжала.

Хмель мигом улетучился из Пашки.

— Братуха! — кинулся он к Виктору.

— Тихо-тихо-тихо, — зашептал тот. — Не орать…

Он осел на лавку, откинулся на стол.

— Где он?! Где этот?!! — ревел Григорий Иванович, заполошно ища взглядом Старшего.

А тот бежал по степи с разбитыми в кровь губами.

Автомобили теперь стояли неподалеку от дома — метрах в двадцати от ворот.

— Мимо! — выдохнул Старший, забежав под их прикрытие.

— Как — мимо?! — не понял Ветеран.

— Так, твою мать! Не получилось!

— Ты чё, Старшой? — не поверил Язва. — У тебя не получилось?

— Не мой день.

Старший с досадой сплюнул кровавую кашицу.

Вокруг Виктора толпились всполошенные родственники: Василий Борисович и Дмитрий, Сергей с Константином, выбежавшие из кухни Галина и Валентина.

Истошный женский крик заглушил грохот музыки.

Это Надежда Петровна мчалась на помощь своему чаду.

— Спокойно, спокойно, — по-вторял Виктор, отворачивая борт залитого кровью пиджака. — Живой я, кажется… Живой… Димка, — скомандовал он брату. — Тяни, только влегкую…

Дмитрий отшатнулся.

— Давай! Ты ж афганец, хорь тебе в пазух! — заорал на сына Григорий Иванович.

Дмитрий ухватился за рукоять и потянул.

— Ой, господи ты ж, божечки мой! — голосила Надежда Петровна.

— Шо случилось?! Шо такое?! — подбежала Майя Ивановна.

— Покажи, — затребовал Виктор, кривясь от боли.

Дмитрий протянул ему дрожащей рукой нож.

Лезвие было в крови едва ли наполовину.

Виктор сунул свободную руку за отворот пиджака и достал из внутреннего кармана продырявленный, мокрый от крови томик Уголовного кодекса. Усмехнулся, скорее, чтобы подбодрить других.

— Первый раз он мне помог. Калитку закройте. Ворота проверьте.

— Пашка, калитку! — гаркнул Григорий Иванович

Пашка тем временем бежал по коридору второго этажа. Вбежал к себе и вырубил музыку. Ворвался в комнату к Дмитрию и Валентине. Сорвал со шкафа винтовку. Помчался по коридору. Глянул в одно окно — степь. Бросился к окну напротив.

И увидел сдвинутые задними капотами друг к другу «Волги». За ними — людей.

— Конец вам, суки!

Он толкнул оконную раму, вскинул винтовку, припал глазом к оптическому прицелу. Мелькнуло и скрылось за автомобилем лицо Старшего. Укрупнился чей-то затылок. Пашка даже не разобрал чей — злость и алкоголь смешались в нем взрывоопасной смесью.

Он нажал на курок.

Треск выстрела покатился эхом по степи.

Тоску передернуло и швырнуло наземь.

Пуля оказалась разрывной: половину головы снесло. Кровью и мозговой крошкой забрызгало Января и Веселого.

Со стороны дома стрельба не прекращалась.

— Пашка! Пашка! — кричал Виктор, но звуки выстрелов заглушали его голос. — Батя, деда и всех баб — в дом!

— Бегом в подвал! — крикнул Григорий Иванович. — Игорь!

Остолбеневший Игорь, бледный до синевы, стоял и непонимающе хлопал глазами.

— Да-да, — только и сказал он и позвал женщин. — Идемте…

— Какой «идемте»! — заорал Виктор. — Бего-о-ом!!! Где дед?!

Но Ивана Матвеевича нигде не было. Не было нигде и Василия Борисовича. Они точно в воздухе растворились.

Женщины, голося и гомоня, ринулись в дом.

— В милицию звони, Костя! — крикнул одному из сыновей Алексей Иванович.

Пашка все палил из окна.

— Тормозните этого мудака! — Виктор вскочил и, чуть заваливаясь набок, бросился к дому.

За ним рванул Дмитрий.

Команда Старшего, кто на корточках, кто ничком на земле, спряталась за автомобилями.

Пули со звоном били по корпусам «Волг». Но обшивка была бронезащитная, а стекла — пуленепробиваемые.

Виктор с Дмитрием промчались через гостиную.

— Не работает телефон! — крикнул Константин от трубки.

— По мобиле давай! — откликнулся с лестничных ступенек Сергей, бежавший за Виктором и Дмитрием.

Они ворвались на второй этаж и навалились на Пашку, оттащив его от окна.

— Шо ж ты, грязина, творишь?! — процедил Дмитрий.

И с размаху залепил Пашке в глаз.

Пашка яростно взмахнул прикладом, но ударить в ответ не успел: Виктор услал его коротким хуком обратно к окну, а Сергей вырвал винтовку.

Старший воспользовался затишьем.

— Надеть бронежилеты, — сказал он.

Но его парни все как один смотрели на агонизирующее тело Тоски.

— Мы чё, дом брать будем? — спросил Язва.

— Я под это не подписывался, — заявил Ветеран.

— И я, — поддержал Веселый. — Я в мирняк не стреляю.

— Это уже не мирняк, Козырев! — рявкнул Старший. — У вас товарища убили!

— А бабы с детьми? — хмуро сказал Умник.

— Нет там детей, — сказал Старший.

— Ну да, там теперь все враги, — зло пошутил Язва.

Дмитрий и Сергей подняли Пашку на ноги и поволокли прочь от окна. Тот внезапно вырвался из их рук — вместе с винтовкой.

-Говорю вам, — сказал Старший, — детей они на речку услали. Я выяснил. Теперь, давайте, без соплей и лишних сантиментов выполним свою работу. Времени нет. — Он посмотрел на часы. — Через полчаса здесь будет ментовка.

Со стороны дома вновь поднялась стрельба.

Одна из пуль просвистела прямо над ухом Ветерана.

— Надеть бронежилеты, — повторил команду Старший. — Тимошенко и Губарев, прикрывать!

Ветеран и Умник вскочили и дали залп из двух стволов по окнам дома.

Пашка едва успел грохнуться на пол.

Оконная рама превратилась в древесное крошево, стекло разлетелось на сотни мелких осколков.

Пули засвистели по коридору, превращая вагонку в решето.

Виктор схватил брата за шиворот и поволок по полу прочь. Ему помогал Дмитрий.

Пашка засмеялся ненормальным смехом.

— Ну шо, теперь меня берешь в дело?!

Виктор со всего маху двинул ему кулаком.

Пашка затих.

Стрельба из степи тоже прекратилась.

Со ступенек лестницы в коридор осторожно выглянул Григорий Иванович.

— Витька, — позвал он, — вы живые?

— Пока да, — откликнулся Виктор.

— Шо ж это деется, а?!

Виктор вдруг встал, выпрямился.

— Пойду я, отец.

— Куда это?! — вскочил Григорий Иванович.

— Пойду, — Виктор решительно двинулся по коридору к лестнице.

— Не пушшу! — схватил его Шаманов-старший.

— Не дури, Витян! — подоспел Дмитрий и тоже схватил Виктора за плечо.

— Не надо. Они тут из-за меня. Если сдамся, они вас не тронут.

— Стой! — рявкнул Григорий Иванович. — Никуда не пойдешь!

— Никуда, — повторил Дмитрий.

— Никуда, братэла.

В него вцепилась еще одна рука.

Виктор обернулся.

Пашка смотрел на брата зачумленным, но упрямым взглядом.

Виктор стоял в нерешительности. Потом вдруг сказал:

— Вы б меня так держали тогда, двадцать лет назад.

В этот момент дверь одной из комнат распахнулась и появился Борис с сумкой через плечо.

Он невозмутимо, будто и не было никакой пальбы, прошествовал мимо Шамановых и, подвинув Григория Ивановича, стал спускаться по лестнице.

— Ты куда собрался, чумовой?! — бросил ему вслед Шаманов-старший.

Борис сошел вниз, молча пересек гостиную и под взглядом изумленного Константина, кричавшего в трубку мобильного: «Милиция! Алло! Милиция!», покинул дом. Пройдя через пустой двор, он открыл замок калитки и вышел за ворота.

— Безумие, — бормотал он, нервно посмеиваясь на ходу. — Безумие.

Старший приметил человека, вышедшего со двора, поднес к глазам бинокль.

— Пономарев, — позвал он.

Язва уже был рядом. Старший кивнул на удалявшуюся фигурку.

Язва тоже припал к окулярам бинокля, посмотрел на Старшего с непониманием.

— Нам оказали сопротивление все, — сказал Старший.

Язва медлил.

Старший нажал.

— Что-то еще объяснить?

Язва не ответил.

— Убрать свидетеля, — скомандовал Старший.

Язва тяжело вздохнул.

— В хреновое дело ты нас втянул, Старшой.

И вскинул винтовку.

Казалось, он даже не прицелился — просто сразу нажал курок.

Удалявшаяся фигурка споткнулась и упала.

Язва смиренно опустил оружие.

Смотревший из окна Виктор скомандовал:

— Бегом вниз!

И первым бросился к лестнице.

Он, Дмитрий, Григорий Иванович, Сергей и Пашка ворвались в его комнату.

Виктор быстро доставал из загашников оружие — пистолеты, короткоствольные автоматы, помповое ружье. Говорил отрывисто, быстро:

— Тамаре ни слова, понятно?! Лишние вопли нам сейчас ни к чему! — Торопил: — Разбираем! Разбираем! Все стрелять умеют? Батя, вот здесь курок взводишь, понял?! Димка служил, знает — хватай! — Дмитрий взял автомат, неуверенно покрутил в руках. — Серега! — Виктор подал пистолет Сергею.

Тот растерянно принял оружие. — А милиции шо скажете? — появился в дверях Константин. — Уже едут.

— Милиции мы всегда найдем, что сказать, — нервно пошутил Виктор. — Держи!

Он бросил Константину автомат.

— И шо мне с этим делать? — зло спросил Константин.

— В зубах ковыряться! Ты «Крестный отец» смотрел? Вот, считай, долг мне будешь отдавать!

— Нашел время шутить, твою мать! Ты шо, нас всех к стенке поставить хочешь? — зло спросил Константин.

— Вы уже у стенки! — рявкнул Виктор. — Они никого не отпустят! Одного уже мочканули и вас мочканут. Держи!

Он насильно всучил автомат Константину.

— Та хто ж они такие, сын? — спросил Шаманов-старший, и в голосе его впервые проступил страх.

В дверях Викторовой комнаты появилась Надежда Петровна. Она умоляюще смотрела на Виктора, губы ее мелко дрожали.

— Сынок, — сипло прорыдала она, — сынок, шо ты наделал, милый?! Шо ты натворил?!

— Ты чё вышла, мать?! — освирепел Виктор. — Бегом в подвал! Там сидите и носа не показывайте! Стой!

Он вдруг протянул ей помповое ружье.

— Зачем?! — сглотнула комок в пересохшем рту Надежда Петровна.

— Сюда смотри! — сказал Виктор. — Дергаешь эту штуку! — Он рванул поршневую планку. — Сейчас уже патрон в стволе, не нажми случайно!.. Если кто-то к вам сунется — долби его без базара!

Он вытолкнул мать из комнаты.

— Иди, мама, иди уже!

— Иди, правда, — подтолкнул Григорий Иванович.

— Гриша… — хотела сказать что-то Надежда Петровна, но только безнадежно всплеснула рукой. — Иду…

Она двинулась по коридору, сквозь слезы то и дело оглядываясь на Виктора.

А тот уже раздавал команды:

— Костян, останешься здесь! За окном следи! Серега, ко мне в комнату! Батя и Димон — со мной! — И тут вспомнил: — Калитка! Он ее не закрыл!

— Я сгоняю!

Пашка подбросил в руке винтовку и убежал.

Надежда Петровна спустилась в подвал.

Здесь, в лаборатории Игоря, сидели все женщины — Зинаида Васильевна, Майя Ивановна, Валентина, Тамара, Галина — и примкнувшие к ним двое мужчин — Алексей Иванович с Игорем.

— Шо это за ружье?! — недовольно оценил Алексей Иванович оружие в руках Надежды Петровны. — Шо там, в конце концов, происходит?!

— Господи ты, боже ты мой! — Надежда Петровна дала наконец волю рыданиям.

Она больше не могла произнести ни слова. Только плакала и раскачивалась в такт слезам.

— Так! Это надо прекращать! — решительно произнес Алексей Иванович. — Я иду туда! Я им скажу!

— Куда ты пойдешь! — встала на его пути Зинаида Васильевна

Но, похоже, Алексей Иванович никуда и не собирался. Он только нервно расхаживал взад и вперед, воинственно повторяя:

— Та-а-ак!.. Та-а-ак!

— Не мельтешите, прошу вас, — сказал опустошенным голосом Игорь.

— Где Борис? — волновалась Тамара. — Он там?

— Не знаю, — сквозь рыдания выдавила Надежда Петровна.

— Почему он там? — нервничала Тамара. — Это на него непохоже!

— А Васька?! Васыль Борысыч? — спросила Майя Ивановна.

— Они стрелять будут! — сквозь еще большие рыдания вырвалось вдруг у Надежды Петровны.

Майя Ивановна не выдержала, вскипела:

— Хто цэ там будэ стрыляты?! Васька мий?! Ах же ж, гад невдобный! Та я иму!..

Она кинулась к двери, но ее схватил за руку Игорь.

— Стойте.

— Шо?!

— Что слышали. — Он веско произнес: — У вас еще внуки. О них и думайте.

— Ой, божеp/pчки мий, боженулиньки! — заревела Майя Ивановна. — А як шо, правду, диты сичас вэрнуться?! Ой-й-й!!!

Группа Старшего облачилась в бронежилеты.

Старший жестом отдал команду.

Умник и Веселый немедленно вскинули винтовки для прикрытия, а Ветеран с магнитной взрывчаткой выбежал из-за автомобилей и на полусогнутых помчался к забору.

Заперев калитку, Пашка рысцой вернулся к дому и тут услышал, как тихо громыхнуло по воротам.

Он бегом кинулся обратно, распахнул калитку ударом ноги и вскинул винтовку.

В степь к автомобилям убегал Ветеран.

Пашка посмотрел на ворота, увидел на соединении створов диск магнитной взрывчатки.

Он молча вскинул винтовку, прицелился вслед Ветерану…

Выстрелы и с той, и с другой стороны прогремели почти одновременно.

Сначала схватился за простреленную ляжку Ветеран и покатился с громким шипением по земле.

Потом скрючило Пашку. Рубаха в области живота заалела кровью, и Пашка взвыл нечеловеческим голосом.

Под свист пуль он завалился во двор и, перевернувшись на живот, с громкими стонами пополз к дому.

Надежда Петровна услышала его крики, бросилась к подвальному оконцу и, увидев сына, за которым по земле волочился кровавый след, издала не крик, не вой, а нечто, что способно было трижды перевернуть душу.

В этот момент взрыв снес ворота с петель. Двор затянуло густым дымом вперемежку с пылью. Взрывной волной выбило оконца подвала. Стекла брызнули в разные стороны.

Лопнули реторты. Искра воспламенила разлившийся по столу спирт, и стол занялся ярким пламенем. Потом хлопнула какая-то склянка, и мощный сноп огня плеснул в глаза Зинаиде Васильевне.

Подвал затягивал едкий дым.

Оглушенный Игорь поднялся первым. Затем помог встать Надежде Петровне и, распахнув дверь, вывел ее в подвальный коридор.

Туда же выбежали, задыхаясь от кашля, Галина, Валентина и Наталья. Затем с лицом, усеянным потеками крови, вышла Майя Ивановна. Ее качнуло, но она удержала равновесие, схватившись за дверной косяк. Игорь помог ей присесть на деревянный ящик и тут же бросился в дым.

Зинаида Васильевна блуждала в густом чаду, слепо ища руками выход и повторяя:

— Леша! Леша! Ты где? Я ничего не вижу!

Игорь подхватил ее под руки и поволок к двери. Увидел сидевшего у стены Алексея Ивановича с большим осколком стекла в горле. Глаза у него были широко раскрыты.

Игорь вывел Зинаиду Васильевну из лаборатории.

— Не вижу! — панически повторяла она. — Ничего не вижу!

— Веди всех наверх! — сквозь кашель сказал Игорь жене. — Запритесь в большой кладовке! Я сейчас!

Подвальный коридор стремительно наполнялся фиолетово-синим смогом.

Игорь вернулся в лабораторию, по которой уже всюду плясали язычки пламени.

Он подхватил мертвого Алексея Ивановича под мышки и с трудом поволок вверх по лестнице.

— Огонь! — скомандовал Старший.

Его боевики открыли пальбу по дому и двору.

Засвистели, завыли пули, зачавкали, жадно обгладывая покинутый праздничный стол. Они носились по дому, как ошалевшие смертоносные пчелы, раскалывая окна, мебель и домашнюю утварь.

Пока продолжался обстрел, Виктор со своей армией лежали, вжавшись в пол.

Он, Дмитрий и Григорий Иванович заняли позицию у окон в гостиной.

Здесь же, на первом этаже, в конце полутемного коридора, втянув голову в плечи и прижимая к груди короткоствольный автомат, схоронился за простенком у одинокого окна сын Алексея Ивановича Константин.

Его брат Сергей вжался в угол между подоконником и одежным шкафом в комнате Виктора.

Внезапно пальба прекратилась.

Во дворе орал от боли Пашка.

— А ну-ка, Димон, батя, прикройте меня! — кинул клич Виктор.

Он метнулся во двор, спрыгнул со ступенек и подхватил под мышки запорошенного землей, истекающего кровью брата. Поволок к крыльцу.

В завесе дыма и пыли со стороны степи показались темные фигуры. Это боевики Старшего рассредоточились и двинулись к развороченной дыре забора.

Они снова стреляли.

Но из окон ответил выстрелами Григорий Иванович.

А Виктор упорно волок Пашку к дому, окруженный пением пуль, но ни разу ими не задетый.

Он затащил брата в гостиную и усадил на пол, привалив спиной к издырявленному столовому шкафу с битой теперь уже посудой.

Пашка к тому моменту потерял сознание.

Весь пол от двери до шкафа был измазан широкой кровавой полосой.

Виктор тоже весь был в крови — и рубаха, и руки.

Зло закричал, перекрывая голосом треск колющейся мебели и хохот пуль, дырявивших стены:

— Почему не стрелял, Димон?!

Дмитрий подполз к нему по-пластунски.

— Слышь… шо-то я забыл… — громко зашептал он. — За шо тут это?.. — Он потрогал автомат. — И это… — Он показал Виктору автоматный магазин. — Как его сувать?

— Афганец, да? Бывалый воин?! — рявкнул Виктор.

— Ну, забыл, понимаешь, — оправдался Дмитрий.

Виктор быстро сменил магазин и передернул затвор:

— Вспомнил?

— Вроде да.

Дмитрий снова пополз к своей амбразуре.

Снаружи стало подозрительно тихо.

Виктор прислушался.

Веселый медленно, бесшумно поднимался по приставной лестнице к чердачной двери на крыше.

Язва подкрался к открытому окну Викторовой комнаты и отстегнул с пояса лимонку.

Умник обходил дом, подбираясь к кухонной пристройке.

Старший засел под высоким крыльцом веранды, наблюдая за действиями своей группы.

Они собирались напасть сразу, со всех сторон.

Женщины, прятавшиеся в темной кладовке, услышали скрип половиц над своей головой.

Это крался по чердаку с автоматической винтовкой наперевес Веселый.

Майя Ивановна внезапно закашлялась.

Скрип половиц над головой тут же прекратился.

Веселый прислушался, отметил про себя место, откуда донесся звук, и двинулся к двери на противоположной стороне чердака.

Он спустился по коротенькой лесенке в коридор второго этажа. Со всеми спецназовскими предосторожностями — бросая винтовочным стволом то вправо, то влево, открывая попутно все двери и заглядывая в комнаты — он добрел до двери кладовки.

Ударом ноги распахнул ее.

Там не было ничего, кроме темноты, картонных коробок и сваленной в кучу старой одежды.

А кашель раздался откуда-то сзади — с лестницы, уводившей на первый этаж.

Веселый резко обернулся на этот звук.

Ворох одежды в кладовке за его спиной, в тот же миг рассыпался, и восставшая оттуда с помповым ружьем Надежда Петровна спустила курок.

Выстрел разорвал обшивку бронежилета.

Веселого развернуло на триста шестьдесят градусов — лицом к Надежде Петровне.

Она передернула затвор, как учил Виктор, и влепила новую порцию заряда в грудь Веселому. Бронежилет покрылся множественными вмятинами.

Веселого отбросило по коридору назад.

Третий выстрел двинул его еще дальше.

— Гэть — с моей — хаты! — заново передернув затвор, сказала Надежда Петровна и снова выстрелила. — Гэть — с моей — хаты, блядво!

Пятый выстрел загнал контуженного до беспамятства Веселого в самый конец коридора и вышвырнул в распахнутое окно.

Он полетел вниз, рухнул на охваченный пламенем тент, растянутый над праздничным столом. И, подброшенный тугим полотном, грохнулся на землю, выронив наконец автоматическую винтовку.

Он упал в нескольких метрах от Язвы и затих.

Язва теперь не медлил ни секунды. Он выдернул чеку и швырнул лимонку в распахнутое окно первого этажа — в комнату Виктора.

Рифленая железка упала в самом центре комнаты. Сергей обернулся, посмотрел на нее и только и успел, что вжаться в угол.

Лимонка разорвалась.

А когда дым от взрыва рассеялся, Сергей так и остался сидеть на корточках между шкафом и подоконником — окровавленный и обмякший навсегда.

Язва мгновенно распрямился перед оконным проемом и окатил комнату бурной автоматной очередью.

Старший бросил свою гранату на крыльцо, под запертую входную дверь.

Взрыв разнес дверь.

Колотая щепа полетела в гостиную.

Виктора, Дмитрия и Григория Ивановича на мгновение оглушило.

Старший от крыльца подал жест: штурм!

Умник ворвался в кухонную пристройку.

Язва махнул в окно Викторовой комнаты.

Старший распрямился и прямиком нагло влетел в дверной проем шамановского дома. Он перекатом пересек гостиную, стреляя наугад, и нырнул за лестницу.

Григорий Иванович тут же лихо опрокинул обеденный стол и спрятался за его толстой дубовой крышкой.

Старший послал в сторону стола короткую очередь. Но пули не пробились сквозь тугое дерево.

Из своего укрытия за лестницей Старшему была видна лишь часть гостиной с перевернытым столом да кухня, по которой сейчас бесшумно крался Умник. Старший подал ему знак: ждать.

Во дворе пришел в сознание Веселый. Он открыл глаза, сел и контуженно помотал головой. Вцепился в бронежилет и, с липким треском сорвав его, отшвырнул в сторону. Тут же заломила грудина. Веселый встал и, держась за грудь, по инерции двинулся вдоль сарая к валявшейся на земле автоматической винтовке.

Поднял ее.

И тут до его слуха донесся какой-то шорох.

Веселый толкнул дверь сарая.

Там в инвалидном кресле сидел старик при полном параде орденов и медалей. Ноги его были укрыты пледом.

Веселый посмотрел на старика тяжелым, полуосознанным взглядом и вошел в сарай.

Это все, что он успел сделать.

В спину ему по самую рукоять вонзились вилы.

Прятавшийся за дверью Василий Борисович поднажал и додавил.

Веселый медленно развернулся и упал на подкосившиеся колени. Уже снизу он почти в упор выстрелил в грудь Василия Борисовича.

Тот отлетел к стеллажу, врезался в него спиной. Стеллаж качнулся, и с его верхней полки на колени Ивана Матвеевича свалился ящик с тротиловой взрывчаткой. Крышка слетела, открыв взору полупарализованного старика темно-серую нить огнепроводного шнура.

Язва, затаившийся в комнате Виктора, прислушался к тяжелому дыханию в коридоре. Там, прижимаясь к стене, обмирал от страха Константин. Пот катился градом по его лицу, рука с короткоствольным автоматом дрожала.

Его колотила учащающаяся дрожь, он медленно разжал пальцы. Автомат с громким стуком упал на пол. И вдруг кашляющей очередью затарахтел сам в распахнутую дверь Викторовой комнаты. Язва взвыл от боли и рухнул на пол, глядя на простреленный носок туфли, из которого хлынула кровь.

Константин ошалело смотрел на автомат. Такого поворота событий он никак не ожидал.

Язва стонал, но держал на прицеле проем двери.

Внезапно оттуда выскользнула рукоятка швабры. Она ловко поддела валявшийся автомат и умыкнула обратно, прежде чем Язва выстрелил.

Теперь Константин совладал со страхом. Он отставил швабру в угол. Передернул затвор автомата. Скользнул мимо дверного проема, слепо пальнув в комнату и получив оттуда ответный выстрел Язвы. Помчался по коридору в сторону гостиной и не добежал. Упал со счастливым лицом и открытыми радостными глазами уставился в потолок.

Виктор и Дмитрий видели это из своего угла в гостиной. Дмитрий с силой зажмурился. Из глаз его хлынули слезы.

Старший, так и не дождавшись подкрепления в лице Язвы, подал знак Умнику, указав на гостиную дважды: одна цель — за столом, две — за углом.

Затем отцепил лимонку, выдернул чеку и швырнул ее за угол.

Лимонка покатилась по полу прямиком к Виктору и Дмитрию.

Виктор не растерялся, схватил ее и тут же швырнул обратно.

Старший мгновенно выскочил из своего укрытия.

Умник в этот момент уже был на полпути из кухни в гостиную. Он так ничего и не успел понять — его накрыло взрывом. Старший щучкой успел выпрыгнуть в распахнутое окно.

Снова закричал пришедший в сознание Пашка:

— Больно! Больно! Больно! А-а-а! Убейте меня! Больно!

Из-за стола высунулся Григорий Иванович.

— Терпи, сынок! Спасем!

— Братишка, — распрямился Дмитрий и шагнул к Павлу.

Из коридора раздалась короткая очередь. Язва выстрелил еще раз, — чтобы наверняка.

Дмитрий с пробитой пулями грудью рухнул прямо на Виктора.

Тот уже из-под тела брата выстрелил в Язву.

Язва соскользнул вниз, укрывшись за телом мертвого Константина, но выстрелить не успел.

От его резкого падения под ним скакнула плохо приколоченная половица.

В руках мертвого Константина сработал в последний раз своенравный «узи». Он возмущенно высказался длинной очередью прямо Язве в ухо, искрошив тому половину лица.

Тем временем Пашка с ревом полз к раздробленному взрывом дверному проему, марая кровью пол.

Григорий Иванович, забыв об опасности, выскочил из своего убежища и теперь крепко держал Пашку, тупо стремившегося в никуда и оравшего уже сорванным охрипшим голосом.

Дмитрий угасал на руках у Виктора.

— Витька… — слабо сказал он.

Виктор сильнее прижал его к себе.

— Слышь… — сказал Дмитрий. — Все я тебе брехал… Про Афган… Не воевал я… Каптерил… — Он вдруг слабо улыбнулся. — Зря сказал… Теперь ржать надо мной будешь.

Дмитрий коротко выдохнул и остался лежать с открытыми глазами.

Старший с трудом доплелся до черных «Волг».

— Кажется, меня задело. Уходим, заводи! — сказал он сквозь вздувшийся на губах розовый пузырь.

Пашка выполз на веранду. Ревел так, что небо не принимало.

Григорий Иванович только шел следом за ним да сухо, бесслезно рыдал.

На инвалидную коляску, выкатившуюся из сарая, он посмотрел сквозь, будто и не увидел ее.

Иван Матвеевич включил мотор и подруливал теперь живой рукой в сторону дыры вместо ворот.

Он выкатил со двора под безразличным взглядом сына.

По лестнице загрохотали шаги.

Это с волчьим воем мчалась вниз Надежда Петровна.

В гостиной она увидела Виктора, стоявшего над мертвым Дмитрием в луже крови, и взвыла еще пуще.

Пашка скатился с крыльца во двор.

Перевернулся на спину. Увидел выбежавшую из дома мать.

Из окон уже начал валить дым, и Надежда Петровна с растрепанными волосами стояла на этом фоне сама дымно-горькая и совершенно бескровно седая.

— Больно! — заорал Павел. — Убей меня, мама! Убей меня!

— Молчи, Павлуша, молчи! — кинулась к нему Надежда Петровна, отбросила ненужное теперь ружье, упала на колени, обхватила Пашку за голову. — Врачей зовите, гады! Врачей, шо ж вы стоите, как неродные!

Ей на плечо легла рука Виктора.

— Мама, — сказал он. — Мама.

Она вскинула на него глаза, кипевшие слезами и ненавистью.

Виктор не выдержал этот взгляд и безнадежно сказал в сторону:

— Какие врачи, мама?

— Убейте меня!!! — хрипел Пашка из последних сил.

Черная «Волга» за воротами дома совершила разворотный маневр.

Но ехать дальше не могла.

На пути у нее стояло инвалидное кресло с Иваном Матвеевичем.

— Давай задний! — скомандовал Старший.

Ветеран подал назад.

Но кресло со стариком катилось следом на той же скорости.

— Что еще за хрень? — не понял Старший, и изо рта у него снова выдулся кровавый пузырек.

Ветеран прибавил газу и сдал на большей скорости.

Но кресло катилось вместе с ними. Оно точно приклеилось к «Волге».

Крючковатая ручка стариковского посоха крепко держала передний бампер.

И тут Старший заметил, как из-под пледа, которым были укрыты ноги старика, вырывается синий дымок.

В следующий миг налетел порыв ветра и сорвал плед.

На коленях у Ивана Матвеевича лежал раскрытый ящик с динамитными шашками. Фитиль уже догорал.

Старшему и Ветерану на короткое мгновение почудилось, что старик улыбнулся.

А потом мощный взрыв разнес в клочья и коляску, и автомобиль.

В ста метрах от дома поднялся в небо клуб огня.

На него смотрели уже все Шамановы.

Все — это те, кто остался в живых.

Пашка больше не кричал. Он уже больше ничего не чувствовал.

Надежда Петровна встала с внезапно высохшими глазами, подняла ружье и передернула затвор.

— Ты, — сказала она Виктору, — нам смерть принес. Ты не мой сын. Ты — черт. Проклинаю.

— Надька! — метнулся Григорий Иванович поперек выстрела.

Заряд прошил его насквозь, отшвырнул назад.

Надежда Петровна вдруг осознала, что она хотела сотворить и что сотворила.

Ружье выпало у нее из рук.

Она кинулась к мужу, упавшему посреди двора с развороченной грудиной, заголосила:

— Гриша, Гришенька!

Наталья в ужасе схватилась за голову.

Тамара и Галина бросились к Григорию Ивановичу.

— Гриша, ой, Гришечка! Прости меня!

Григорий Иванович крепко впился пальцами в ее руку и просипел:

— Не… извиняйся…

Из окон дома с гулом вылетели и загуляли на степном ветру адские вихры пламени.

Надежда Петровна рухнула на мужа. Лицо ее искривила странная маска. Съехавший набок рот застыл в глохнущем, уходящем теперь не наружу, а куда-то внутрь, крике, все более походившем на стон. И пока седая, убитая горем женщина ползала по трупам мужа и сына, ее движения все сильнее сковывала мертвенная хватка паралича.

Дочери кружили вокруг, как три глупые беспомощные птицы.

А Виктор уходил в степь.

Он оглянулся лишь один раз, чтобы понять: ему вслед никто не смотрит.

В подвале дома под напором пламени лопались колбы, реторты и змеевики. Жидкости хаотично расплескивались, смешивались…

На оклад старинной иконы пролилась одна из таких случайных смесей. И внезапно из-под плотнеющей завесы огня в окладе проступил суровый лик Спасителя. Но это был миг, всего лишь короткий миг, на который Он проявился.

А потом пламя со вселенским гулом поглотило дом.

Виктор шел по степи, качаясь, будто пьяный.

Железная дорога засквозила вдали двумя тонкими серебряными струями.

Шаманов ускорил шаг, побежал. На бегу он рыдал, размазывая кулаком слезы и пыль на щеках в детскую грязь.

У самой железки он споткнулся и упал.

А когда поднялся, то увидел волчицу. Она ждала по ту сторону колеи. Потом, не долго думая, прыгнула и распрямилась в полете, как стрела.

Она летела прямо на Виктора.

Но чей-то меткий выстрел прервал этот сильный, красивый прыжок.

Волчица упала в ковыль, забилась в предсмертной конвульсии.

Виктор оглянулся. С возвышенности в низину сбегала тонкая девичья фигурка в ярком облегающем платье.

Платье было короткое и открывало стройные загорелые ноги.

В одной руке у девушки была сумочка, в другой — пистолет.

Вот она подбежала и остановилась метрах в трех от Виктора: лицо раскрасневшееся, возбужденное — то ли от бега, то ли от счастья. Вблизи Виктор увидел, что перед ним не девушка, а взрослая красивая женщина.

— Светка? — то ли обрадовался, то ли испугался Виктор. — Метко стреляешь, Светка. Молодец.

Светлана посмотрела на волчицу, как на поверженную соперницу.

А потом вскинула пистолет и трижды выстрелила в Шаманова. Два раза в грудь.

— Это тебе за Кирилла. — И один раз, когда Виктор уже упал, контрольно, в голову. — За нашу любовь.

Человек и волк лежали рядом.

В небе пели жаворонки.

А вдаль по степи уходила точеная фигурка Светланы. Она на ходу вытерла пистолет платком и зашвырнула его так далеко, насколько хватило сил. А потом тихо запела.

«Снежные хлопья садятся неслышно», — донес ветер ее голос.

А дальше ковыли поглотили Светлану и, проревев зверем, полетел по степи локомотив, тянувший длинную цепь пассажирских вагонов.

Андрей Шаманов курил в тамбуре, задумчиво глядя на летящую за окном степь.

Дверь хлопнула. Это кто-то еще вышел покурить.

— Извините, — сказал он Андрею. — У вас огонька не найдется?

Андрей обернулся, щелкнул зажигалкой и поднес пламя к кончику чужой сигареты.

— Благодарю, — кивнул Молодой и подпер спиной стенку.

Он курил, думая о чем-то своем.

А напротив него курил погруженный в свои думы Андрей.

Так они ехали и молчали, не зная ничего друг о друге.

Стучал колесами поезд…

А дети плескались в реке, полной тепла и солнца. Носились наперегонки по кромке воды, поднимая золотые брызги.

Черноволосый смуглый Артем шутливо боролся с рыжим белокожим Степкой.

…Летал над берегом камышовый пух.

…Леночка вытирала насухо полотенцем Колоска и Настю.

…А потом Артем махнул рукой — айда назад.

Они ехали в джипе.

Степь расстилалась перед ними невозмутимая и чистая.

Дети шумели, смеялись, егозили. А потом угомонились.

Лица их были спокойными и счастливыми. Они безмятежно смотрели вдаль, на дорогу, уводившую за горизонт.

Окончание. Начало см.: «Искусство кино», 2007, № 1.

/p


Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/modules/mod_news_pro_gk4/helper.php on line 548
Парад номинантов на «Оскар» из азиатских стран: от политики до потехи (часть 1)

Блоги

Парад номинантов на «Оскар» из азиатских стран: от политики до потехи (часть 1)

Сергей Анашкин

По нашей просьбе Сергей Анашкин посмотрел картины азиатского производства, номинированные на «Оскар» 2016 года, и подробно изложил свои впечатления и наблюдения. Вместе с автором редакция благодарит организаторов и участников Всемирного Фестиваля Азиатского Кино за предоставленную возможность.


Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/modules/mod_news_pro_gk4/helper.php on line 548
Фильм Сэмюэля Беккета «Фильм» как коллизия литературы и кино

№3/4

Фильм Сэмюэля Беккета «Фильм» как коллизия литературы и кино

Лев Наумов

В 3/4 номере журнала «ИСКУССТВО КИНО» опубликована статья Льва Наумова о Сэмуэле Беккете. Публикуем этот текст и на сайте – без сокращений и в авторской редакции.


Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/modules/mod_news_pro_gk4/helper.php on line 548

Новости

«Меридианы Тихого» опубликовали юбилейную программу

18.08.2017

Международный кинофестиваль «Меридианы Тихого», ежегодно проходящий во Владивостоке, объявил полную программу юбилейного, пятнадцатого форума. В этом году фестиваль будет проходить с 9 по 15 сентября. Всего в разных секциях будет собрано более 170 фильмов. Конкурсная программа составлена из десяти полнометражных и десяти короткометражных лент, созданных молодыми режиссерами из стран Азиатско-Тихоокеанского региона.