Дмитрий Александрович Пригов. Искренность — всего дороже

Что имеем

Искренность людей, переживших некие неординарные события, не подлежит оспариванию, насмешкам или осуждению, если она не связана с прямым преступанием закона. Личные переживания тем более впечатляющи, если связаны с событиями, в которые затянуты огромные массы людей. Но это еще не причина для восхищения и безотчетного доверия сему. Естественно, колонны ветеранов войны достойно проходят по главным площадям главных городов. Но не меньшие колонны посаженных, расстрелянных, загубленных (отнюдь не вражеской жестокостью и произволом) в пределах тех же военных и самых предвоенных лет могли бы пройти по тем же площадям. Эта немалая составляющая Великой Победы как бы не принимается во внимание. Да, но искренность первых! Да, но горькая искренность других! И одна не в укор другой, но в дополнение. Скорее, в укор нам, по естественной склонности человеков, готовых бежать сложностей и осложнений, в угоду сугубого выплащивания исторической картины. Тем более что известно, куда порой благими намерениями и пафосной искренностью дорожка выложена. К примеру, тому же Робеспьеру искренности было не занимать. Как игривости и цинизму — памятному Нерону. Но для их жертв разница была небольшая. Только разве в том, что жертвы Робеспьера были — в основном — столь же искренни.

Однако по-прежнему в расхожих беседах и пафосных заявлениях искренность поступков является как бы индульгенцией всему переживаемому и пережитому. И так же спокойно служит отрицанию или незамечанию всего сопутствующего и неприятного к поминанию. Помнится, в одном интервью Иосиф Давидович Кобзон на вопрос, как же это он пел такие сомнительные, на взгляд интервьюера, песни, вроде «Малой земли», резонно отвечал, что там ведь погибло великое множество людей. Почему нельзя петь? Действительно, и там погибло великое множество. В этом мы полностью на стороне исполнителя. Если бы он несколько лукаво не пытался избежать ответа на тот вопрос, который ему задавали и который он отлично понимал. Собственно, до явления миру во всем его величии многолауреата всех премий и многажды героя всех войн Леонида Ильича Брежнева что-то не спевал Иосиф Давидович этой песни. Ах, да, ее же просто тогда не существовало. Но ведь и после безвременной кончины вождя как-то не слышал я этих звуков и слов. То есть вопрос прост и откровенен — выбор репертуара в немалой степени есть акт идеологического и политического предпочтения, еще до самого факта искреннего артистического вживания и переживания исполняемого материала. (Кстати, та же проблема стояла и при недавнем выборе гимна.) Но певец пожелал не заметить этого (как и многие в помянутом случае с гимном). Так ведь и Ленин всегда живой! Так ведь мы и «Сталина имя в сердцах своих несем». Действительно — всегда живой. Действительно — всегда в сердцах. Какой тут вопрос? Почему не спеть? Так и Хорст Вессель — такой молоденький, мальчишечка совсем еще! И, действительно, — умер.

Я вполне рассчитываю на многие возражения по поводу положения в один ряд героев Малой земли и фашистика Хорста Весселя. И принимаю их.

Но так ведь искреннему переживанию благородных артистов нет предела. Они ведь искренни.

Как, помните, несколько из другой области и несколько с другими акцентами, но все же.

У старушки вырос кабанчик, а зарезать она его, бедненькая, не может.

Ну не может! Зовет местных хулиганов сотворить это злодейство. Они соглашаются. Из сарайчика несутся вопли, крики, ругань. Наконец выходит один, весь в крови. «Как, зарезали?» — с надеждой вопрошает старушенция. «Ну, зарезать не зарезали, а пендюлей навешали».

Вот так вот. Вот она великая и неосуждаемая искренность!

И что же из всего этого следует? Ну, может, не следует с непреложностью, но хотя бы желаемо? А то, что в нашей сегодняшней жизни нам весьма потребны, хотя бы на паритетных началах с искренностью и цинизмом, которых ныне навалом, — разумность и добропорядочность.