Несгораемое. «Глубинка 35×45», режиссер Евгений Соломин

Повествование (но не фильм!) так простодушно, что рука не поднимается навесить на него высоколобые критические пассажи и с ходу раскрыть все авторские карты, скрытые на обочинах деревенского road-movie. Так можно сломать интонацию рассказа — это вещь хрупкая и редкая. Возможно, она-то, авторская интонация, и есть вершинное достижение Евгения Соломина, чью «Глубинку 35×45» жюри национальной премии «Лавровая ветвь» объявило лучшим фильмом прошедшего года и — одновременно — отдало ему первое место в престижной номинации «лучший артхаусный фильм».

«Глубинка...» — уникальный случай, когда мейнстрим, кино «для всех», еще и подарок «для тонких ценителей».

Растянувшаяся на годы рутинная процедура обмена советских паспортов на российские «корочки», через которую в многомиллионной стране прошли поголовно все совершеннолетние, работает в фильме как сюжет и как инструмент тонкого анализа — социального и антропологического. При этом автор последовательно избегает интерпретаций, уходит от обобщений и абсолютно свободен от пафоса.

Мне так и не удалось узнать, как долго Евгений Соломин работал над картиной. Одно только ясно: съемки начались в 2003 году — вместе с истоком очередной общероссийской канители. Тогда-то, а если ориентироваться по фильму, то в зиму, местный фотограф с нежной фамилией Лютиков получил задание выехать из райцентра в глубинку и запечатлеть поименно весь рассеянный по области электорат на фотки в формате 35×45 — для нового паспорта. Я насчитала в фильме три фотосессии (легко догадаться, что снято много больше) в разных концах новосибирской губернии в разные времена года. Процесс фотографирования шел под разговоры в охотку. Ну, а как иначе может быть в русской деревне? Для местных жителей приезд фотографа — большое событие. И приодеться надо, и приосаниться. Фотограф к делу относится с душой. Неизменно просит дам, ласково называя их бабусями, привести в порядок «волос», поддерживает разговор, чтобы клиенты преодолели естественную скованность перед объективом. «Бабуси» (в великом и могучем нет другого обращения к пожилым женщинам) с удовольствием вступают в беседу. Выясняется, что обмен паспортов им совсем ни к чему: «все равно скоро помирать». Только девяностодвухлетняя немка, все еще сохранившая немецкий акцент и породу, относится к делу с нормальным прагматизмом: понимает, что без нового паспорта ей пенсию не получить. Да и старики словоохотливы. От одного дедули мы узнаем, что в колхозе уже три года ничего не платят — под новый год выдали аванс 150 рублей...

Иные портреты, и женские и мужские, вполне годились бы в коллекцию Бориса Михайлова, стилизованную под любительские фото. Режиссер устраивает что-то вроде вернисажа: «вывешивает» на экране паспортные фотки, увеличивая их во весь кадр. Не все подряд, а на выбор — скорей всего те, где непревзойденный гример — жизнь поработала особенно эффективно. Женщины в русских селеньях выглядят так, что по их навсегда усталым лицам и натруженным телам легко представить себе их трудовые — в буквальном смысле слова — биографии. А мужчины и того легче вписываются в типовой портрет всю жизнь пьющего и этой жизнью униженного и обобранного представителя «сильного пола» — это если по определению. А если по факту — то мы уйдем далеко в сторону, но «Глубинка...» — не о том, гендерного привкуса тут нет и в помине.

Не берусь в двух фразах сформулировать, о чем же фильм. Боится он жестких формулировок. Любая, самая-самая, будет мимо. Возможно, потому, что его экспрессия — лирическая, а лирика противится «концепциям».

В соединении несоединимого — лирической стихии и пристального социального наблюдения — коренится загадка «Глубинки». Она упрямо остается «вещью в себе», тая авторскую рефлексию. Выдает она себя разве что отказом от цвета: фильм, заметьте, черно-белый, а это, по нынешним временам, абсолютный знак артхауса.

Очевидная концептуальность фотоблока разбавлена сельскими пейзажами, длинными звуками пастушьего кнута, картинами лениво бредущего стада коров, отраженного в зеркале водоема. Не чуждается автор и жанровых отступлений. По дороге фотограф покупает поросенка и долго запихивает истошно визжащую покупку в мешок. На мой вкус, без этого маленького аттракциона можно было бы обойтись, он разбивает целостность структуры фильма, состоящей из трех больших блоков: фотосессии, свадьбы и сожжения старых паспортов.

На свадьбе Лютиков тоже усердно работает, что не мешает ему быть активным гостем. Он зажигает людей в паре с молодой блондинкой, народ танцует кто во что горазд, женщины в основном в брюках и топах — все, как в городе. Местный эксклюзив — частушки. Надо сказать, ядреные.

...И снова зима. В глубине кадра — печурка типа буржуйки и рука представителя власти — милиционера из местного УВД — бросает и бросает в оранжевый огонь недействительные советские паспорта. Горят они споро. По словам второго миллиционера, они пропитаны специальным составом. Стоит ли городить банальности по поводу метафоричности этих кадров. Все и так ясно. Узнать бы, как родился этот образ, — спонтанно или был придуман и поставлен автором. Понятно, что краснокожие книжицы, некогда воспетые талантливейшим поэтом ушедшей эпохи, утилизировались. Так или иначе. Где-то шли под нож, мелко-мелко рубились, а там, где автоматических резаков не было, наверное, сжигались. Доблесть автора в том, что он загодя почувствовал образную силу такого кадра. Сила произведения узнается по финалу — говорил Набоков. Последняя фраза, если она талантлива, запускает процесс ретроспективного прочтения вещи. Тут-то и понимаешь, про что кино. Для меня «Глубинка» — фильм о нашем несгораемом прошлом. Сгорели паспорта, всего лишь элемент советской геральдики, а прошлое — куда ж оно денется?