Ностальгия

Николай Хомерики показал на ММКФ третий — возможно, свой лучший фильм с неудачным названием «Сердца бумеранг». Что сей сон значит, разбираться неохота, даже если можешь представить сонм интерпретаций. Удача № 1: съемка на черно-белую пленку. Такое решение, только отчасти формальное, отвечает блуждающим в воздухе токам, накаляющим ностальгию по «старому», оно же внезапно желанное кино (см. успех «Безразличия» О.Флянгольца, победившего на «Кинотавре»).

Хотя эти латентные запросы то ли нашего времени, то ли какой-то части публики еще не осознаны. Удача № 2: оператор Шандор Беркеши, показавший мастер-класс не только светописи, но драматургии изображения, которое при точном кастинге, чувственных ракурсах, «документальной» панораме лиц и городских портретов ответило интимным ощущениям режиссера. Его чувству кино, ритма и пространства. Оно, это чувство, есть сюжет этой картины. Киногения — avant tout. Все прочее — «литература». На этом можно было бы точку поставить. Но не положено.

Костя (А.Яценко), помощник машиниста, узнает, что вообще-то здоров, но может умереть в любую минуту. Болезнь сердца. Или (то есть) «сердца бумеранг»? Никого не оповестив о походе к врачу, он продолжает жить по-прежнему — разве что с большим аппетитом уплетает суп, однако что-то меняется в его взгляде, реакциях, устремлениях. Собственно, это новое ощущение себя и времени, себя во времени и окружающих людей (машиниста в кабине поезда, частящего что-то про гипермаркеты; мамы — кассирши в метро, задающей неуместные вопросы в «деликатной форме», когда сын женится; его девушки, его случайной знакомой, которой он «вдруг» — в свой час пик — почему-то решил позвонить; отца, привокзального «бомбиста», с которым решил познакомиться и проститься, но, почувствовав неловкость, сбежал) формирует то плотную, то воздушную материю фильма. Материю, структурированную взглядом героя.

Это его глазами мы видим заснеженные городские пейзажи, замершие (или замерзшие) в ожидании; толпу в метро, которая снята завораживающе и вполне традиционно; лица в вагонах, на эскалаторе, которые буквально увидены в «другом свете» человеком, как бы «на пороге двойного бытия». Недаром есть тут спонтанный и, конечно, содержательный эпизод встречи Нового года на Красной площади. С одной стороны, это просто красиво, обаятельно, весело и похоже на забытые картинки детства (или может быть, из семейного альбома). С другой стороны, это ненавязчиво внедренный эпизод «знаменует конец и начало», порог будущей — иной жизни героя, который пока что живой, но может вот-вот умереть. Такое состояние Хомерики — в чуткой компании оператора и актеров — визуализирует как хронику, отпечатанную в черно-белой, кажущейся естественной, а при этом сдвинутой, наделенной шестым чувством (кино)реальности.

Стоит сказать еще об одном, довольно тонком наведении мостов между прежним и современным кино, между разными способами его оживления в тихом зимнем сюжете о жизни и смерти. Костя, герой этой картины — помощник машиниста в метро. Живет он в Москве, и город — впервые после осеннего «Шультеса» — снят как знакомый по воспоминаниям и вместе с тем незнакомый, но все-таки не чужой. Метро же, коим славится столица нашей родины, снималось в Питере. Удача № 3 или номер раз. Вместо летчиков Дейнеки на Маяковке, паривших над «Прорвой», вместо скульптур на площади Революции, до сих пор поражающих воображение гостей столицы и уместных в старом кино, в этом — новейшем — Хомерики снимает пространство питерских станций. То есть погружает массовку, героев и зрителей не в подземный рай — не в убежище для мифологических героев, но в обычную среду, в подземку без излишеств. (Хотя выбор именно этого метро спровоцировано, наверное, финансовыми мотивами.) Так вот: в этой подземке работает смертник с неизвестным часом своей гибели и несущейся в финале по освещенному туннелю то ли в депо, которое в этом фильме на поверхности земли, на свету, то ли… понимай, как знаешь.

Деталей в этой городской и подземной симфонии, занесенной снегом, напоенной щемящей атмосферой, укрупненной памятью фактур (монет в кассе метро или конструкций в кабине машиниста), тоже хватает, и они премилые (эпизод с целительницей-пройдохой Ренатой Литвиновой), или гротескные (эпизод в купе поезда с монологом обывательницы).

Можно было бы напомнить и о том, что «Сердца бумеранг», кроме прочих ностальгических примет, есть оммаж — уверена, что авторами не запланированный, романическим отношениям жителей Москвы и Ленинграда (Питера). Но об этом в фильме Хомерики ни ползвука.