Все было ништяк. «Я», режиссер Игорь Волошин

 

Все было ништяк

 

«Я»

Автор сценария, режиссер Игорь Волошин

Оператор Дмитрий Яшонков

Художник Павел Пархоменко

Звукорежиссер Александр Копейкин

В ролях: Артур Смольянинов, Оксана Акиньшина, Алексей Горбунов, Петр Зайченко, Мария Шалаева, Евгений Ткачук, Алексей Полуян, Михаил Евланов, Анна Михалкова, Алексей Филимонов, Олег Гаркуша

«ВВП Альянс»

Россия

2009

I belong to the blank generation and I can take it or leave it each time.

Richard Hell & The Voidoids

Yeah my sin is me

And God is mine

Now I am ready

To receive

The new mind.

Swans

Нескромный фильм: «Я» называется. В конкурсе "Кинотавра«-2009 он выглядел чистым попугаем. Конкурс был (в содержательной, заслуживающей разговора части) про то, как все вокруг беспросветно: быт убогий, люди жалкие, детство несчастливое, любовь угрюмая, исподлобья и от отчаяния. Пришел серенький «Волчок», двинул в «Бубен, барабан», все слилось в хмурую, похмельного цвета картину, как будто конкурсанты ночь напролет соборно пили водку, потом наконец постановили русской «новой волне» почаще откатываться к перестроечной чернухе и вывалились с тяжелой головой в зыбкий утренний туман. А там Игорь Волошин со всеми понтами — в томуэйтсовских черных очках и котелке, с блатной распальцовкой. Вышел из тумана, вынул ножик из кармана: «А теперь — дискотека!»

Любимая мизансцена Бориса Гребенщикова: сошлись наш ангел-алкоголь и их демон-кокаин.

Вот идет по приморскому бульвару актер Алексей Горбунов с длинным нечесаным хаером, в цветастой рубахе, пьет шампанское из горла, а кругом девки в блестящих цацках, все волшебно, и Горбунов волшебник, одно слово — Румын: так зовется в фильме «Я» этот важный персонаж, кумир собственно «я» — лирического героя. Он насыпает горстями белый порошок и раскрывает зонтик, и летят на землю десятикубовые шприцы и разноцветные таблетки: пацаны будут счастливы, и никто не уйдет обиженным, а просто осядет на корточки, изумленный и немотствующий, как сказал бы Веничка Ерофеев, хотя и был не по этой части. А за кадром струятся мелодии и ритмы зарубежной эстрады, шик и блеск провинциальных танцплощадок 80-х — западногерманская певица Sandra; и Волошин снимает эту сцену, как все беcконечно прекрасное, рапидом: чтобы помнили.

Дебютный фильм был у Волошина тоже расфуфыренный и про наркотики: по пустому Петербургу ездили на мотоциклах люди в невероятном макияже, их быт был суров и эстетически драматичен — как авангардный показ мод в грязной коммуналке. Сюжет казался не важным, все выглядело чистым упражнением в стиле, авторами фильма хотелось назвать гримера и художника по костюмам. Диковинная картина зависала в параллельной фантазийной реальности, в «никогда» и «нигде»; называлась соответственно — «Нирвана».

«Я» тоже про стиль, но здесь появляются время и лирический герой. В сумме они дают поколение, «мы», так что с названием фильма Игорь Волошин даже поскромничал, урезал пафос. «Я» — местоимение личное, но собирательное: не в том смысле, что опыт откоса от армии «по шизе» в начале 90-х был у многих, а скорее в том, что для нас этот опыт оказался эстетически оформлен в популярном тогда же фильме «Кто-то пролетел над гнездом кукушки». Герой Волошина, восемнадцатилетний наркоман (Артур Смольянинов), недавно его посмотрел и, попав в севастопольский дурдом, спешит спроецировать на личный опыт и поделиться наблюдениями в закадровых монологах: никакого Вождя тут нет (хотя в кадр настойчиво лезет очень похожий на него пациент), а бунтаря Макмёрфи угомонили бы за неделю; жизнь жестче. Стены живописно облезлые, санитары дюжие, психи колоритные, феня густая, а сортир в разы загаженней, чем «худший туалет Шотландии» из фильма Trainspotting, который герой еще не видел. Зато, конечно, видел режиссер, заряжающий в цитатную обойму разом и Милоша Формана с Кеном Кизи, и Дэнни Бойла с Ирвином Уэлшем, и Даррена Аронофски с «Реквиемом по мечте», так что облупленные стены и захарканный пол переходят из разряда натурализма и чернухи в категорию игры и чистой условности.

Сюжетно фильм Волошина — не столько Кен Кизи, сколько молодой Лимонов, «Подросток Савенко». Та же провинциальная «дурка» в качестве жизненных университетов, а главное, тот же типаж лирического героя: приметливый рефлексирующий подросток среди шпаны. Ошалевший от блатной романтики, но сохранивший по отношению к ней дистанцию выживания, обеспеченную поэтическим воображением (Эди-бэби писал стихи, герой Волошина сочиняет авангардные пьесы) и гипертрофированным эго: все умрут, а «Я» останусь. Но другое время — другие песни. Саундтрек служит для фильма не только ритмическим ключом. Именно из него вытанцовываются стиль и смысл. Диковатый микс плаксивого «Ласкового мая» и миккимаусных хохотунов Videokids, шансонье «в законе» Михаила Круга и готических Swans безошибочно отмечает переход от 80-х к 90-м. Хотя в столицах бы брезгливо скривились: это мода больше окраинная, почти не знавшая деления на музыкальные волны, запросто мешавшая диско, постпанк и блатняк; провинциальная шпана все слушала.

Волошин первый, кто сумел рассказать о русском «пустом поколении», на полтора десятилетия опоздавшем к панк-революции, но бессознательно верном ее заветам. «Я могу это принять или оставить в любое время», — спел Ричард Хелл в Нью-Йорке 1977-го. Севастопольские пацаны, если б знали, подписались. До нас романтика свободы, понятой как анархия, отрыв до полного саморазрушения, докатилась как раз к 90-м. И почти такой же интервал — без малого два десятилетия — потребовался для того, чтобы стала возможной рефлексия. Не физиологический очерк и репортаж с иглой в вене, а свободная жанровая игра.

«Я» — набор наркоманских баек: как мы с друзьями варили «молоко», как мать нашла мой запас листьев марихуаны и решила, что я хочу стать ботаником; как я впервые закинулся таблетками и ловил колибри.

«Я» — лирическая комедия-мюзикл. Герой Смольянинова, загримированный под солиста The Cure Мартина Смита, встречает в дурдоме первую любовь с лицом девушки-мечты всего нового российского кино Оксаны Акиньшиной. О, медсестра моих грез! Белоснежен твой халат, шаловлива химическая завивка, тени для век твоих — небесной синевы, а туфли алее губной помады, шприц твой полон блаженства. Не аминазин в нем и не сера с галоперидолом, но чистый морфий. А если даже аминазин, все равно: спой мне «Шизгару», богиня!

И богиня поет «Шизгару».

«Я» — блатной романс, сюжет которого рождается в воспоминаниях героя, впитывает приметы детских страшилок и лагерного фольклора, чтобы расцвести в наркотических галлюцинациях о Румыне — героиновом гуру и божьем человеке, что шел по психушкам Союза, как по этапу, и открывал двери восприятия, и нес свой крест и веровал. Тут в фильме происходит все самое сумбурное и патетическое, зато самое яркое. Рассказы-видения о лихом магаданском прошлом Румына, его безумной любви к блондинке Линде и лютой злобе-ревности прокурорского сына, «черного мента» (Михаил Евланов), дают Волошину право называться гордым словом «визионер», мало к кому в нашем кино применимым. Когда голубая "Волга«-кабриолет, запряженная вечной русской тройкой, мчится по цветущим долинам (предположительно, в окрестностях Магадана), хочется списать автору этого образа любые сценарные огрехи и любую кашу в голове; да и у кого там не каша.

Потому что на уровне стилистики — звуковой и визуальной — Игорь Волошин поймал не только время, хотя и этого было бы достаточно: до него русские 90-е сумели точно высветить на пленке лишь главный режиссер эпохи Алексей Балабанов и Петр Буслов в «Бумере». Волошин резюмировал еще одну важную и никем не проговоренную тему: почти любая субкультура в России вливается в бескрайний и безобразный, вечный и страшный блатняк, растворяется в нем без остатка. Панки и байкеры, рейверы и готы обречены слиться с урловой романтикой, навсегда застолбившей у нас территорию всего незаконного, шального и вольного. Оттого и надрывный пафос фильма, перекрывающий в финале всю режиссерскую иронию. Не может русский наркоман лишь беспечно ловить колибри, он обязан прозревать распятия, хтонь и кровавый фарш. Все двери восприятия открываются в здешнее Запределье, зону, Сибирь, Магадан, и нет татуировки круче трех церквей на спине, и распятый мессия тут не Христос, а тот, кто казнен рядом с ним — первый и главный «вор в законе». И мертвые пацаны заслужили место в развалинах римского портика, и «аллилуйей» им будет «Вязаный жакет» Шуфутинского — блатная жирная слеза.

 

Ревущие 20-е

Блоги

Ревущие 20-е

Нина Цыркун

Одновременно открывающий 66-й Каннский фестиваль и выходящий в российский прокат «Великий Гэтсби» База Лурмана предстает, по мнению Нины Цыркун, чуть ли не постраничной иллюстрацией одноименного романа, но при этом сам дух эмблематичного для «века джаза» знаменитого произведения Фрэнсиса Скотта Фицджеральда полностью выветрился из картины. 

Проект «Трамп». Портрет художника в старости

№3/4

Проект «Трамп». Портрет художника в старости

Борис Локшин

"Художник — чувствилище своей страны, своего класса, ухо, око и сердце его: он — голос своей эпохи". Максим Горький

Новости

Сотрудники Музея кино обращаются к общественности

05.11.2014

Сегодня состоялось заседание секретариата Союза Кинематографистов РФ, на котором в частности обсуждалась судьба Музея кино.