Полюбите их черненькими

Наконец-то наша общественность возбудилась по поводу чего-то не только существенного, но и сущностного. По поводу школы без кавычек. Хотя удар гневной критики приняла на себя та «Школа», которая в кавычках. То есть одноименный сериал Валерии Гай Германики, что идет на Первом канале.


Уже раздалось с начальственных небес: «А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!» В смысле: Константина Эрнста, руководителя Первого канала. Уже на парламентском Олимпе приготовились допросить со всей строгостью министра связи и информации. Уже директор той школы, в стенах которой идут съемки сериала, объявила, что ее ученики просят прекратить их. (Теперь, надо думать, будет освоена новая мотивировка решительных организационных мер: «Идя навстречу пожеланиям учащихся... запретить, не пущать, наказать и т.д.».)

Уже в Интернете можно прочесть риторические вопросы, смысл которых: «А нельзя ли расстрелять Валерию Гай Германику?»

Одни убеждены, что ее кино — клевета. Другие готовы согласиться, что — правда, но не для широкого круга. Есть и те, кто находит картину школьных нравов, нарисованную в сериале, сглаженной в сравнении с реальностью.

Более всего задетыми чувствуют себя учителя, поскольку, по их мнению, коллеги на экране выглядят «полуобученными обезьянами».

Как выглядят ученики, не нравится папам и мамам; их чада — «какие-то сексуально озабоченные юные самцы и самки».

Есть претензии и эстетического порядка: мало в картине искусства.

Мне-то как раз кажется, что искусства в этом сериале ровно столько, чтобы зритель мог проникнуться драматизмом ситуации — и не только в школьной среде. Просто для многих, в том числе и для эстетически продвинутых зрителей, язык этого художественного высказывания непривычен. Не потому, что так уж он в новинку в принципе. Он непривычен в формате так называемого «сериального продукта». Непривычна подвижная камера. Словно снимается кино с мобильника. Не в правилах формата — сверхкрупность планов, обостряющая субъективность взгляда на происходящее, скороговорка диалогов, калейдоскопичность и компактность сюжетных мотивов. Да и сам формат серии — 26 минут — раздражает публику, привыкшую к часовым и даже к двухчасовым отрезкам времени.

Непривычен и уровень достоверности, взятой в рамку кадра реальности, которая, впрочем, не просто механически перенесена на экран, но выразительно, образно обработана и подана. При том, что вмешательство режиссера, оператора, художника в «картинку» представляется минимальным. Оттого возникает иллюзия импровизационности течения подглядываемой жизни.

Исподволь подробности среды становятся ее образами и даже назойливыми символами. Вот эта железная решетка в вестибюле школьного здания. Добродушный охранник, решающий кроссворды, когда школьники рассасываются по классам. Пожилой учитель истории — отсылка к учителю истории из «Доживем до понедельника». Чтобы подчеркнуть преемственность коллизии, режиссер снимает актера, похожего на состарившегося Вячеслава Тихонова.

Из хаоса школьного быта выглядывает довольно строгая система устоявшихся отношений, порядков, правил, интересов. Вброшенный в обитель девятого «А» новичок (еще одна отсылка, но уже к «Курьеру») нарушает равновесие этого инерционно живущего от каникул до каникул мирка. Новичок — как бы испытание «мирка» на его прочность и непроницаемость.

Дети тоскуют, томятся, но кое-как, без особого напряжения тянутся к знаниям. Учителя бодрятся и тянут лямку долга.

Чем все это кончится, пока трудно сказать. Может быть, организм типового учебного заведения будет до конца вывернут наизнанку...

Может, просто его полихорадит, и он отторгнет бунтаря или приведет его к общему знаменателю, и все вернется на круги своя... И четвертая четверть учебного 2010 года пройдет, как по маслу.

Впрочем, уже первое знакомство с изнаночной стороной среднестатистической школы шокирует: отвязность учеников, беспомощность учителей, раскуривание наркотиков, гормональные проблемы юных отроков и отроковиц. И т.д.

Упования на то, что этот или другой школьный сериал, но уже с образцово-показательными мальчиками и девочками, с учителями-макаренками, с педагогами-песталоццами, изменит ситуацию в школе, — пустые.

Споры о том, насколько телекартинка соответствует реальности, — в пользу бедных.

А уж эти отчаянные вопли по поводу того, в какое время надо показывать кино, а в какое — не надо, и вовсе ни к чему. Не до жиру, не до подробных вы-кладок социологов, когда старые общественные связи истлели до основания, а новые не завязались, не стали плотью социума.

...Нам говорят заслуженные учителя, что наша средняя школа уже другая, что в ней уже другие дети, которые по-другому относятся к учебе, к жизни, к отцам, матерям, бабушкам и дедушкам. Если так, отлично!

Но почему все так разволновались? Ведь жизнь — первична, а сериал — вторичен.

Сериал Германики — художествен. Вот в чем объяснение всероссийского скандала. Раз это искусство, значит, школа в данном случае — метафора.

В искусстве всякий предмет, оказывающийся в фокусе внимания художника, не остается конечной целью изображения. Искусство всегда еще о чем-то ином.

Школа — это такой общественный институт, в котором видно с наибольшей, с максимальной отчетливостью все, что есть неправедного, болезненного в этом лучшем из миров. Это свойство, характерное для всех стран, при всех режимах и во все века. Вспомним ли мы нашего Помяловского с его «Очерками бурсы», не нашего Диккенса с его живописаниями образовательно-воспитательных учреждений... Или фильм Трюффо «400 ударов»...

Наконец, как не обратиться к памятным советским фильмам, начиная с «Первоклассницы», «А если это любовь?», «Друг мой, Колька!», «Доживем до понедельника», кончая картинами Динары Асановой «Не болит голова у дятла», «Ключ без права передачи». А еще был положенный на полку «Дневник директора школы», была картина «Чужие письма», был телефильм «Большая перемена». Под занавес советской власти с трудом пробилось на экран «Чучело» Ролана Быкова.

Это все фильмы про школу и вместе с тем — о чем-то ином. О том, что варилось в головах людей и творилось в обществе.

По одним этим лентам можно изучать историю общественных умонастроений нашей страны на протяжении более полувека. Все социальные, идеологические, гуманитарные и общечеловеческие кризисы взрослого мира в них отразились.

И как мог не отразиться в новейшем кино слом не только индивидуального, но и массового сознания?! Вот мы и увидели себя в зеркале «Школы», где учителя, родители и школьники живут по законам если не казармы, то зоны, где к тому же лицемерие, цинизм, формализм стали нормой.

Говорят, что сериал Германики — кривое зеркало. Возможно. Но позволю себе заметить, что кривое зеркало не только искажает прекрасные черты прекрасных явлений, оно выпячивает дефекты, изъяны того, что не очень прекрасно, и особенно того, что очень безобразно.

Именно это и сделала «Школа» — как по отношению к самой школе, так и по отношению к сегодняшнему общественному укладу.

Впрочем, она еще не так уж и много сделала. Она только заикнулась, а какое волнение случилось, какие волны негодования поднялись...

Уже хорошо. Стало быть, первые уроки мастер-класса вчерашней школьницы Валерии Гай Германики не прошли даром.

Поживем, поучимся...

Об эффективности первых уроков можно судить по активности обсуждений.

Расстарался Первый: вначале сериал судили гости программы Максима Шевченко. На следующий день в «Закрытом показе» уже «судили» самого режиссера Валерию Гай Германику, правда, за другое превышение уровня достоверности на нашем ТВ — за фильм «Все умрут, а я останусь».

Спор «правдиво — не правдиво» решился подавляющим большинством голосов зрителей в пользу сериала. «Морально — аморально» — повис в воздухе. Неясным оказался вопрос: искусство или не искусство? Ну и вечная дилемма: вредна или полезна беспощадная правда? И здесь, пожалуй, ответ неоднозначен.

...В выпуске ток-шоу «Судите сами», посвященном сериалу, почти все участники оказались учителями в прошлом. Некоторые — заслуженными. Теперь у них другие занятия, но они по-прежнему не прочь поучительствовать уже в широком смысле.

Коммунисты разрывались между желанием немедленно репрессировать сериал и чувством глубокого удовлетворения тем, что во всей неприглядности продемонстрированы «успехи» деятельности демократов. Вот, мол, плоды вашего просвещения.

«Запретить», «наказать», «гнать» и «не пущать» — это родовые рефлексы тех, кто верен принципам командно-административной как педагогики, так и эстетики.

А «удовлетворение» — чистая политика. Такой бы сериал по Первому на всю страну, да в период предвыборной кампании — какой был бы подарок коммунистам.

Надо отдать должное Максиму Шевченко, что в его шоу почти все вопросы были поставлены по существу. Жаль только, что участникам не удалось их обсудить по существу. И спокойно.

И на сей раз дискуссия в студии за овальным барьером напоминала базарную склоку: все говорили одновременно и потому, чтобы быть услышанными, невольно возвышали голос и переходили и на личности, и на крик, прибегая к крепким выражениям. Прозвучал смачный вердикт: «Нам показали кучу дерьма!»

За всеобщим гамом я услышал резонное соображение Дмитрия Быкова: «Школа» — диагноз не только школы как общественного института, но и самого общества. Ему отвечали, что показанное — преувеличение и что оно может стать дурным примером для примерно-образцовых учащихся.

Действительно, как быть? Не показывать дурное?

У коммунистов есть рецепт. Его озвучила член КПРФ и депутат Госдумы госпожа Плетнева: «Плохое показать, но коллектив понимает и исправляет это плохое».

Тогда так: старшеклассница забеременела, предположим, от молодого учителя. Это плохое. Коллектив школы это понимает, собирается с силами и исправляет беременность. Интересно — как?

Есть другая претензия к тому, что сделали авторы сериала: зачем они ту «кучу», о которой говорилось выше, сняли и теперь показывают на всю страну. Ее огласил интеллигентный практикующий учитель Сергей Волков. «Куча», с его точки зрения, не отрефлексирована авторами, то есть не осмыслена. И потому не представляет художественной ценности.

Представляет, возразил учителю продюсер Анатолий Максимов, поучаствовавший в свое время в работе над продолжением «Иронии судьбы» и «Адмиралом». Но его не устраивает другое: «Когда коллега сказал о куче дерьма на дороге, бесполезно показывать ее детям, которые не могут это убрать. Это не нужно. Они сами, к сожалению, этого сделать не могут».

Хорошо, думаю я, если «убрать» не могут, так вляпаться в нее, по крайней мере, остерегутся. Уже польза, которая, впрочем, ставится под сомнение тем же Максимовым: «...Правильно ли, что мы так доверяем людям, находящимся в стадии формирования, для того чтобы сказать: «Да, они взрослые уже все, они все сами разберутся».

Вот это один из самых серьезных резонов против того, чтобы картина показывалась в «детское время» — в 18.30.

Уже первые четыре серии дали понять, что «подсудимые» на телеэкране тинейджеры-девятиклассники — не совсем дети, что они взрослые по своему уровню физиологического развития, по своей осведомленности о законах и нравах взрослого мира. Так, может, и за рамками телеэкрана их сверстники не такие уж дети?

Об этом и сказал другой участник дискуссии Леонид Поляков: «Мы предполагаем грань между детством и взрослостью всем ясной и понятной. Это давно не так. И фильм это показывает. Эти девочки, эти ребята-девятиклассники взрослее многих взрослых, потому что воспринимают все происходящее абсолютно серьезно — как выбор между „да“ и „нет“, „быть“ или „не быть“. Гамлетовские они. Наша проблема — мы не понимаем, какие они взрослые».

Именно. И вот почему в обществе нарастает напряжение в отношениях между поколениями. И это происходит не в отдельно взятой стране России. Это мировой тренд. Извечный конфликт отцов и детей в наше время приобрел особую остроту. Дети рано взрослеют. Взрослые стремительно дряхлеют. И не телом, а мозгами. То там, то здесь можно услышать: «Старикам здесь не место». Иные идут дальше: «А хорошо бы, чтобы все взрослые умерли».

А взрослые платят им дикой озлобленностью и презрением, что заметно по характеру обсуждения сериала в Интернете.

«Подсудимые» в фильме и, правда, не очень приятные ребята. Это нам не школьники из «Доживем до понедельника», где все они милые, славные и, как говорят сегодня, пушистые. Те были в курсе того, что такое секс, но, чтобы заняться им в свободное от домашних уроков время, — никогда. Хотя в жизни это случалось. Чтобы баловаться пивом, а тем паче наркотой — боже упаси. Хотя и это, как мы сегодня знаем, бывало. Мы их полюбили беленькими. Сможем ли мы их полюбить черненькими?

Они вызывающе «черненькие». И кино про них вызывающее.

Оно снято ребенком, который на самом деле давно является взрослым человеком с вызывающим именем — Валерия Гай Германика.

...А тут еще завязался внесериальный сюжет. Группа учителей подготовила обращение к президенту с просьбой снять с эфира сериал по причине искажения действительности и компрометации им образа учителя в Год учителя.

У нас господствует школьное представление об искусстве: либо оно — доска почета, либо — доска позора. На одной из них представлены персонажи, с которых надо делать жизнь, на другой — с которых категорически делать это не рекомендуется.

Иные не считают искусство кино за искусство, если оно не похоже на фильмы Феллини. Или, на худой конец, на фильмы Никиты Михалкова.

...За спорами о правдивости того, что показывается в «Школе», об уровне ее художественности мы упускаем из виду ее историчность. Я имею в виду следующее.

По этому сериалу дети детей сегодняшних детей будут судить не только о нравах, царивших в российской школе в начале ХХI века, но и об умонастроениях в российском обществе, о моральном его климате, о прочих вещах, что невещественны, неосязаемы. И вместе с тем они необычайно важны для понимания — откуда и куда мы идем.

Фильмы о школьных порядках историчны в принципе, даже когда недостоверны, ложны или программно тенденциозны. Они примечательны даже тогда, когда отражают не действительное, а желаемое.

Желаемое — это тоже часть истории. Как и иллюзии. Как и заблуждения, энергией которых движим мир в ту или иную сторону, по кругу или по спирали.

Сколько помню себя, мне всегда были интересны советские фильмы про секретарей обкомов. Они были познавательны в том смысле, что давали представление о том, как хотели выглядеть в глазах своих рядовых соотечественников партийные бонзы, страшно далекие от народа.

Хотели они выглядеть, понятное дело, страшно близкими к народу и, более того, — к действительности.

То же самое можно сказать и о киноучителях и киношкольниках.

«Путевка в жизнь» (1931) стала первым не только звуковым фильмом в отечественном кино, она стала первым советским фильмом о «трудных подростках» 20-х годов.

То было племя бездомных беспризорников — племя незнакомое, буйное и анархическое. Тогда господствовала одна педагогическая метода, воспетая «Педагогической поэмой» Антона Макаренко, — воспитание трудом и в коллективе.

В «Путевке...» речь шла о тех, кто воспитывался в колонии. Как выяснилось, одного труда и безличного коллектива-воспитателя было недостаточно. Успех и фильма, и «методы» были тесно связаны с харизмой, обаянием того, кто стоял во главе воспитательного коллектива. Как и того, кто ему противостоял.

Нужен был персонифицированный Учитель — учитель с большой буквы. Таковым явился в фильме начальник колонии товарищ Сергеев. Ему «оппонировал» смертельный враг. Таковым предстал бандит Жиган. Между обеими крайностями и случилась война не на жизнь, а на смерть.

Вот, собственно, эта схема и легла в основу командно-административной педагогики. Леонид Пантелеев попытался смягчить авторитарный характер воспитания юношества в своей «Республике ШКИД».

Если школа, полагал автор, должна стать государством в государстве, то пусть она будет демократической республикой. Идея эта в ту пору не получила развития по известным причинам. К ней вернулся в 60-е годы кинематограф на волне оттепели. Тогда был снят фильм Геннадия Полоки «Республика ШКИД». Но и после смерти Сталина идея школьного демоса выглядела достаточно эксцентричной.

Литература 30-х дала нам Аркадия Гайдара, который изложил педагогическую концепцию в формате «деловой игры» тимуровцев. Это уже не революционно-романтическая «Школа».

«Тимур и его команда», а затем и «Капитан снежной крепости» — это школа на отдыхе, на привале. В дачном, а не в лагерном варианте, где мы имеем дело с неформализованным сообществом подростков. Гайдар-отец учредил «либеральное государство», в котором нет и намека на противостояние индивида и коллектива. Что же касается взаимоотношений между миром взрослых и сословием детей, то они абсолютно гармоничны и лояльны.

Мир готов был перевернуться в 60-е. «Взрослое государство» помягчело. И в фильмах «А если это любовь?» и «Друг мой, Колька!» был впервые поднят бунт против жесткого школьного регламента, против лицемерия взрослых. И там же был взят под сомнение моральный престиж командиров-педагогов.

Государство предпринимало некоторые попытки явить миру социализм с человеческим лицом. Школа как общественный институт тоже стремилась его обрести. Кинематограф что мог, то делал для этого. Помним ли мы пронзительную картину Александра Митты «Звонят, откройте дверь»?

Наверняка помним насмешливую ленту Климова «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Это — школа на отдыхе, но уже в лагерном варианте, где все школьные устои шаржированы. Еще одна школа на летних каникулах — «Сто дней после детства». Это лирическая манифестация Сергея Соловьева во славу «нежного возраста» взрослеющей души. Тема эта аукнется в фильме, снятом в другую эпоху. Он будет так и называться — «Нежный возраст».

И, конечно, нельзя забыть «Доживем до понедельника» Ростоцкого — хотя бы потому, что эту картину довольно часто показывают.

К сожалению, в тени общественного внимания остались фильмы Динары Асановой «Никудышная», «Пацаны», «Милый, дорогой, любимый, единственный». Как и лента Бориса Фрумина «Дневник директора школы». Как и картина Ильи Авербаха «Чужие письма».

Это все фильмы в основном 70-х годов, когда шла отчаянная, тяжкая борьба за уважение достоинства отдельного подростка, за человеческие отношения в школе, за саму школу с человеческим лицом.

Самая популярная и расхожая коллизия этой поры — одиночество ребенка на длинной дистанции с очень сложным профилем, с острыми поворотами, с неожиданными тупиками.

Мир взрослых пока — только другой мир. Между отцами и детьми есть непонимание, доводящее тех и других до отчаяния («Чучело», «Курьер»), но нет вражды. Нет смертельной вражды.

С переменой общественного устройства, с крушением системы обнаружили свою несостоятельность почти все прежние институты. В их числе и школа с ее командно-административной технологией образования и воспитания.

То равновесие между поколениями отцов и детей, которое поддерживалось в человечных советских фильмах, оказалось резко нарушенным.

«Школа» Германики — это перевернувшаяся командно-административная пирамида. Она предельно неустойчива, абсолютно ненадежна, разрываема внутренними противоречиями и разрушаема воздействием внешних факторов — коррупция, социальное неблагополучие, межэтнические конфликты и т.д. Любой ветер перемен способен ее поколебать и повалить. Даже странно, что она еще в состоянии как-то функционировать.

Учителя истории — фигуры знаковые в фильмах Ростоцкого и Соловьева — сегодня больше не жрецы. Не учителя в широком смысле этого слова.

В фильме Германики пожилой учитель истории — гость из прошлого. Причем абсолютно нежеланный.

Но в таком же положении пребывает и общество в целом.

И вот перед лицом новых вызовов (межпоколенческая гражданская война, ксенофобские настроения) педагогическая общественность предпочитает пенять на зеркало.

Даже прогуливая «Школу», на нее то и дело натыкаешься. В старых фильмах. Спасибо «школьнику» Дмитрию Харатьяну, по случаю пятидесятилетия которого ТВ показало фильм «Розыгрыш». Благодаря этому обстоятельству дети и внуки тогдашних детей получили возможность увидеть школу, в которой учились их родители.

Школа в фильме Владимира Меньшова сказочная. Классная руководительница испереживалась за своих учеников, бренчащих в подвале свои песни. Завуч чуть в обморок не рухнула, узнав, что ребята подрабатывают, играя на свадьбах в свободное от выполнения домашних заданий время. Отдышалась она только после того, как милиционер зачитал благодарность самодеятельным музыкантам за исполнение ими военно-патриотических песен. Один из мальчиков стесняется своего отца, играющего по праздникам на трубе. Это ключевой мотив в конфликте отцов и детей.

Гуляю дальше и натыкаюсь на «Амаркорд» классика мирового кино Федерико Феллини. Фильм автобиографический. Автор, в частности, вспоминает о нравах и порядках в своей средней школе. Они, пожалуй, не менее анормальны, чем в «Школе» Германики. Глупые, нелепые, тупые одноклассники... Жестокие забавы. Курят, сквернословят, масса неприличных жестов... И учителя-монстры. Странно, как из такой школы мог выйти великий и несравненный классик мирового кино.

Кто скажет заранее, что получится из «нехорошей школьницы» Валерии Гай Германики?

Kinoart Weekly. Выпуск 70

Блоги

Kinoart Weekly. Выпуск 70

Наталья Серебрякова

Наталья Серебрякова о 10 событиях минувшей недели: «Третья Мещанская» Роома вернется на экраны; Николас Холт сыграет Сэлинджера, а Опра Уинфри – бабушку Прайора; Паттинсон у Дени; англоязычный вестерн Жака Одиара; первый кадр «Будущего» Мии Хансен-Лав; Мишель Пфайффер и Роберт Де Ниро снова снимутся вместе, как и Джеймс Франко с Брайаном Крэнстоном; Стив Кэрелл заменит Брюса Уиллиса; появились трейлеры фильмов Лозницы и Лантимоса.   

Экзамен. «Моего брата зовут Роберт, и он идиот», режиссер Филип Грёнинг

№3/4

Экзамен. «Моего брата зовут Роберт, и он идиот», режиссер Филип Грёнинг

Антон Долин

В связи с показом 14 ноября в Москве картины Филипа Грёнинга «Моего брата зовут Роберт, и он идиот» публикуем статью Антона Долина из 3-4 номера журнала «Искусство кино».

Новости

В Москве пройдет «Делай Фильм»

23.05.2015

26 мая Летний кинотеатр МУЗЕОН открывает программу кинопоказов фестиваля активистского документального кино об уличном искусстве и городских инициативах «Делай Фильм». В программе – фильмы, затрагивающие универсальную социальную проблематику, касающуюся всех, но недостаточно артикулированную в публичном пространстве.