Не доживем до понедельника

С помощью сериала «Школа» Первый канал убедительно продемонстрировал России, что на новое поколение надежды еще меньше, чем на нынешнее.

 

Начав Год учителя 69-серийной подростковой драмой, скандализировавшей значительную долю российского населения всех возрастов и социальных слоев, Константин Эрнст первой же получасовой серией отмел от своего канала все обвинения в зомбировании, конформизме и лакировке действительности. Полтора десятка учеников 9 «А», их учителя и родители оказались даже слишком реальными для своей страны: депутаты заговорили о диверсии и потребовали руководство Первого на ковер, директриса 945-й московской школы едва не выставила съемочную группу из вверенного ей учебного заведения, а творческая интеллигенция и православная церковь обвинили режиссера сериала Валерию Гай Германику в халтуре, очернительстве и самоповторе.

Сейчас, по прошествии месяцев после печального финала сериала, вполне очевидно, что факт его показа в прайм-тайм нельзя оценить иначе, как революционный. Нет нужды останавливаться на сценарной структуре и гиперреалистичной лексике, на уникальной для российского телевидения операторской работе, а также на том, насколько реалистично герои изображают настоящих школьников. Но позволим себе напомнить, что ощущение подлинной уникальности проекта стало возникать у многих его зрителей (включая автора этих строк) отнюдь не сразу. Первая треть «Школы» не могла заставить предположить, что мы имеем дело с работой не только чуткого, но и зрелого мастера — работой, которая по завершении, очевидно, окажется на несколько ступеней выше, масштабнее и талантливей, чем восхитивший каннскую аудиторию полнометражный дебют Германики «Все умрут, а я останусь». Однако сериал шел, характеры развивались, а сюжетные линии наращивали драматургические мускулы, чтобы примерно к 60-й серии слиться в мощнейшее, не виданное доселе на телеэкране трагическое крещендо. Буйная ребячья вольница, пугавшая воспитанных на аскетичной традиции зрителей слишком уж невоздержанным и развязным нравом, стала вдруг стремительно обращаться в конгломерат испуганных существованием и стоящих на грани суицида невротиков, бродящих по скудному пейзажу периферийного «микраша», словно актеры по сцене театра абсурда.

Кульминацией полутора тысяч эфирных минут «Школы» стала снятая единым планом 66-я серия — ничего даже близко стоящего к мастерски срежиссированной и блестяще сыгранной сцене самоубийства главной героини и alter ego режиссера Ани Носовой в российском эфире не было, не побоюсь громкого слова, никогда. (Недаром после съемок серии группа наградила актрису Валентину Лукащук шоколадным «Оскаром».) Откуда-то изнутри психически нестабильной и эксцентричной «белой вороны» 9 «А» вдруг родилась личность невиданной драматической мощи, на глазах у завороженного зрителя достигающая воистину беккетовских высот — вернее, глубин — отчаяния. История о наглотавшейся таблеток девочке-эмо оказывается на самом деле про то, как социум оставляет человека наедине с собственной смертью и все, что ему остается, — документировать этот процесс. Предсмертный монолог Носовой — квинтэссенция мироощущения подростка, жизнь которого — беспрерывный танец на проволоке между детством и взрослой жизнью, которого общество уже изгнало из первого лагеря, но пока отнюдь не готово принять во второй. Между ними — пропасть, где ты, как никогда остро, понимаешь свое одиночество и никому-не-нужность. «Эта пустота — лучшая подруга», как формулирует Германика в интервью. А от понимания того, что мир не изменится без тебя, всего один маленький шажок к избавлению его от своего общества. «Так будет лучше: я не буду ничего портить, а химик будет приходить вечером на чай».

Германика мастерски раскрывает весь спектр типических подростковых характеров, обнажая внутри каждого общую для всех пустоту — глубокую щель между полной неспособностью сознательно адаптироваться к экзистенциальному испытанию взрослением, с одной стороны, и убежденностью в собственной индивидуальности и исключительности — с другой. Эта иллюзорная индивидуальность — прямое следствие избытка информации в мире, где им довелось взрослеть; самому информированному поколению в истории приходится на собственном опыте убеждаться, что знание умножает скорбь. Сочетание инфантильности и информированности оказывается для поколения, рожденного в начале 90-х, роковым, поскольку формирует иллюзию способности контролировать свою жизнь и принимать решения. Встреча с реальностью оказывается для них столь жесткой, потому что реальности этой они не знают. А не знают, потому что выросли в атмосфере тотальной лжи, внутри мыльного пузыря внушенных социумом иллюзий. Ученикам 9 «А» не приходится сталкиваться с честностью, правдой и искренностью ни в школе, ни дома; в какой-то момент ловишь себя на том, что смотришь макабрический конкурс «Чьи родители самые лживые?». Стараниями старших поколений и молодежного глянца герои убеждены не только в собственной исключительности, но и в том, что весь мир ощущает себя в долгу перед ними и рано или поздно обязан начать возвращать этот долг с процентами.

Интересно, что одновременно с выходом в эфир сериала «Школа» в журнале «Сноб» была опубликована статья Маши Гессен «Детская болезнь», где анализируется разница между русским и (условно) американским подходами к жизни. «Американский (он же западноевропейский) метод заключается в том, чтобы продлить юность — «безответственный» период жизни — как можно дольше, — пишет Гессен. — Русский — в том, чтобы продлить «беспомощную» старость, то есть констатировать ее наступление как можно раньше». По мнению Гессен, «в России общество не просто ждет, а буквально требует от человека, чтобы к двадцати — двадцати пяти годам он окончательно определился с выбором жизненного пути, иными словами, чтобы его социальное взросление в известном смысле совпадало с биологическим». И от этого мощного, всеобщего исторически обусловленного социального прессинга (к которому добавляется извечное «не поступишь с первого раза — попадешь в Чечню!») пятнадцатилетние герои «Школы» защищаются единственным известным им (и самым инфантильным из возможных) способом — вытесняя любую мысль о будущем в подсознание и отказываясь принимать объективную реальность вообще. «Тем, кто за нас в ответе, давно пора понять: мы маленькие дети, нам хочется гулять!»

В первую очередь, от этого разрыва между подлинным и нафантазированным «я» страдают личные отношения: придумав себе романтический образ другого, герой или героиня немедленно начинают страдать от несоответствия этому образу реального человека. Герои «Школы» создают и разрушают отношения с беззаботностью детей, играющих в куклы, не воспринимая партнеров как живых людей, личности. Они готовы к отношениям физиологически и ментально, но абсолютно не готовы эмоционально, а тем более морально. Любопытно замечание шведского философа и социолога Александра Барда, утверждавшего в недавнем интервью: «Нынешние семнадцатилетние совершенно аморальны. Но у них есть ценности, и они носят строго этический характер. Мораль — это разделение между добром и злом. А этика — это разделение между правильным и неверным. Этика всегда сводится к решению конкретного индивидуума». Финал «Школы» с неопровержимостью парового катка доказывает, насколько дорого может обойтись ее героям расплата за неправильные решения, принятые без оглядок на мораль.

Надо полагать, что столкновение с действительностью происходит у всех детей мира, — вопрос в способности к преодолению этого столкновения. Ни один герой «Школы» не может похвастаться реализованным жизненным проектом; все сюжетные линии заканчиваются для их субъектов полнейшим крахом. Единственное исключение — Оля Шишкова, сделавшая из своей недолгой девятиклассной школьной жизни мрачный, хотя и практичный вывод: не верить, не бояться, не просить и не надеяться ни на кого в целом свете, кроме самой себя. «Дальше будет еще жестче, так что западло сломаться в самом начале», — резонно резюмирует она. Но у остальных героев нет даже этого стимула продолжать. Моя коллега, досмотрев сериал, написала мне грустное сообщение: «Не могу поверить, что больше не увижу этих ребят счастливыми». Германика не из тех, кто в последнем кадре трепетно фокусирует камеру на пятнышке света в конце туннеля, — тем более что, судя по всему, она не видит там ничего, кроме темноты. Кирилл Разлогов писал, что «Школа» «нарушила как развлекательную специфику нашего телевидения, так и табу жанрового решения возникающих на экране конфликтов». Допустив, добавим мы от себя, на экран возможность того, что решить свои конфликты герои окажутся попросту неспособны.

И только чья-то смерть совсем рядом способна мотивировать их к рефлексии.

Исповедь массового зрителя

Блоги

Исповедь массового зрителя

Себастьян Аврукинеску

Обитатель Лос-Анджелеса Себастьян Аврукинеску размышляет о природе массового зрителя и его мытарствах на пути к прекрасному миру синематографа.

Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

№3/4

Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

Вероника Хлебникова

20 июня в Музее современного искусства GARAGE будет показан фильм Сергея Лозницы «День Победы». Показ предваряют еще две короткометражных картины режиссера – «Отражения» (2014, 17 мин.) и «Старое еврейское кладбище» (2015, 20 мин.). В связи с этим событием публикуем статьи Олега Ковалова и Вероники Хлебниковой из 3/4 номера журнала «ИСКУССТВО КИНО» о фильме «День Победы». Ниже – рецензия Вероники Хлебниковой.

Новости

Национальное общество кинокритиков США выбирает «Любовь»

06.01.2013

Триумфальное шествие картины Михаэля Ханеке по планете продолжается. Драма «Любовь» стала лучшей картиной 2012 года по итогам голосования Национального общества кинокритиков США. «Любви» присуждены также и две других награды: за режиссуру (Михаэлю Ханеке) и за исполнение главной женской роли (Эмманюэль Риву).