Язычники

 

Действующие лица:
М а р и н а — 40 лет, жена Олега.
О л е г — 40 лет, муж Марины.
К р и с т и н а — 18 лет, дочь Марины и Олега.
Н а т а л ь я — Наталья Степановна, 60 лет, мать Олега, свекровь Марины.
Б о ц м а н — Николай, 60 лет, сосед Марины и Олега.
С в я щ е н н и к — отец Владимир, 40 лет.
У ч и т е л ь — университетский преподаватель Кристины, 30 лет.
Д о к т о р — врач в больнице «Скорой помощи», 40 лет.
Первое действие
1
Квартира Марины и Олега. Кухня. Мебели нет. Только газовая плита и торчащий из разбитой стены кран. Пол застелен клеенкой. Здесь идет ремонт. В углу — ведра, инструменты, коробки. Боцман стоит у рабочей стенки, которую он должен облицевать плиткой, и курит. Входит Марина.
М а р и н а. Ты что… с утра — вот это все и… все?!
Б о ц м а н. Быстрее никак. Стена у тебя кривая. И клей дешевый — берется плохо.
М а р и н а. Как кривая?! До тебя же бригада была — все ровненько выровняли!
Б о ц м а н. Козлодои, а не бригада. Кривая стена! Марин, дай две гривны, я в ларек за сигаретами.
М а р и н а. Ты что, Боцман, опупел совсем?! Позавчера пять, вчера десять, сегодня две?! Одну плиточку за целый день приклеит и деньги клянчит, как будто полработы кончил! Я твои сигареты знаю! Ты что думаешь, у меня глаз, что ли, нет? Или я не чувствую, как после сигарет твоих от тебя водкой воняет?! А я уже полтора месяца в этом говне живу, ни мужу еду приготовить, ни посуду помыть! У меня дочь студентка, после института даже накормить ребенка нормально не могу! А ты уже какую неделю с этой стенкой дрочишься и ни хрена сделать не можешь!
Б о ц м а н. Кто дрочится? Я дрочусь?! Две гривны залупила, про дочь мне чешет! Знаем мы ее институт! Видели, как она каждый вечер из иномарок бухая вываливается! Студентка разгильдяйского факультета! Учиться и еще раз учиться, блядь!
М а р и н а. Что ты сказал, алкаш недоделанный?!
Б о ц м а н. А что слышала!! Мужу она не может приготовить! Да тебя хоть на самую невъебенную кухню посади с самой лучшей плитой, с посудой на хрен этой… блин непригораемой, со всей этой фигней электрической, так ты же… ёпрст даже яйцо сварить не можешь! Вон Олежка сколько раз ко мне голодный приползал — дома, говорит, шаром покати, жрать нечего, жена ни х... не готовит, с утра до вечера только этот доктор на х... Хаус и прочая поебень!
М а р и н а. Что-что?!
Б о ц м а н. А что слышала!
М а р и н а. Ах, ты ж старый ты урод! Я его, алкаша, пожалела, на работу взяла, а он, гадина, грязью меня поливает! Я его, урода, спасала, когда у него «белка» была, «скорую» ему вызывала, откачивала! Да кому ты на хрен нужен — так и сдох бы один в своей конуре, если б не я!
Б о ц м а н. Лучше, блин, сдохнуть, чем потом с тобой дело иметь! Пожалела она меня! Не надо меня жалеть! Спасла меня, к едреной матери, на работу меня взяла. А сказать, почему ты меня взяла, а не другого кого? Потому что жадная ты — звиздец! По городу квадратный метр — пятнадцать долларов минимум, и то — поискать еще! А где ты еще такого козла, как я, найдешь, который за восемь будет класть — и тютелька в тютельку, ровненько, епт, чистенько, епт, как в Париже на хер!
Слышится звук открываемой двери, шаги в коридоре.
М а р и н а. Кто это в Париже таких мудаков, как ты, видел?!
Б о ц м а н. Кому надо — тот и видел! Я там хоть, в отличие от тебя, был! А тебя — хер кто туда пустит!
Входят Олег и Наталья с тяжелыми сумками. Наталья — пожилая сухая женщина в длинном черном одеянии и в платке, надвинутом на самый лоб.
М а р и н а. Олег, ты что этому дебилу жаловался, что я плохо готовлю?!
Б о ц м а н. Не плохо, а, вообще, ни хрена!
М а р и н а (смотрит на Наталью, кричит). Кто это, Олег?! Кто это, я спрашиваю?!!
О л е г. Мама.
М а р и н а. Кто?!
О л е г. Марин, мама приехала.
Марина смотрит непонимающим взглядом на свекровь. Наталья Степановна подходит к Марине, обнимает ее, трижды целует и крестит.
Н а т а л ь я. Здравствуй, доченька. Здравствуй, милая.
М а р и н а. Я не поняла… Олег…
О л е г. Марина, это моя мама.
Н а т а л ь я. Не помнишь меня, Маринушка? Ну, ничего, ничего, господь управит, господь управит, а я вам воды из святого источника Сутеевской Божьей матери привезла.
Наталья вынимает из сумки пластиковые бутылки с водой, банки с медом и вареньем, какие-то свертки, кулечки, пузырьки, узелки. Все эти гостинцы имеют грязноватенький, убогий, неприятный вид. Боцман тем временем сворачивает работу, собирается уходить.
М а р и н а. Я не поняла, куда это ты собрался, работничек?! Ты мне сколько будешь мозги трахать?!
Б о ц м а н. Не нравится — другого найди. Пусть другой трахает. (Олегу.) У тебя двух рублей не будет?
Олег отрицательно качает головой.
Б о ц м а н (Наталье). Двух рублей не найдется?
М а р и н а. Не давайте ему!
Н а т а л ь я (вынимает из кармана целую горсть мелочи). А возьми, отец мой. Только уж ты на водку не трать — не впрок будет, отец мой.
Б о ц м а н (сгребает мелочь). Не, я не пью вообще.
Уходит.
М а р и н а. Зачем вы ему дали?! Я ж его до завтрашнего вечера не увижу! А придет — на опохмел клянчить будет и опять не сделает ни хрена!
Н а т а л ь я. И-и-и, дочь моя. Не сквернословь, душу свою коптишь, грех великий. Господь управит! Где тут у вас умыться-то с дороги?
О л е г. Идем, мам. В ванную. Я покажу.
Олег и Наталья выходят. Марина провожает мужа взглядом, полным ненависти.
2
Вечер. Гостиная, заставленная старой советской мебелью, — польская стенка, старый диван, тумба под телевизор. Стенка закрыта клеенкой — из кухни по всей квартире оседает строительная пыль. Телевизор стоит на полу, а на тумбе находится старая швейная машинка, на ней горой навалена ткань. Марина, Олег и Наталья сидят за старым советским полированным столом, укрытым клеенкой, и пьют чай. Точнее, чай пьет одна Наталья, аппетитно закусывая медом, а Олег и Марина молча сидят и смотрят на нее. У Марины — перекошенное злое лицо, Олег — растерян и утомлен.
Н а т а л ь я. Берите мед, детушки. Гречишный, монастырский. Сам настоятель, преподобный Варсонофий, пасеку освещал. Он к пчелам без маски ходил, голыми руками соты срезал. Ножик пасечный возьмет, помолится, а пчелы вокруг него, как бабочки, вьются… и не жужжат, а словно поют, соловьи будто, — божьего человека-то чуют! Ни разу не ужалили. А мед, что он собирал, к ранам прикладывали, а у одной женщины опухоль рассосалась… Царствие небесное! Что ж вы не едите-то? Ой, Марина! Я ж тебе молочко маточное привезла! Если заболеет кто, ни в коем случае никаких таблеток не пейте…
Наталья вскакивает и бежит в коридор. Олег и Марина остаются сидеть.
М а р и н а. Зачем она приехала?
Олег пожимает плечами.
М а р и н а. Надолго?
Олег пожимает плечами. В коридоре слышно шуршание пакетами.
М а р и н а. Пятнадцать лет ни слуху ни духу! Сын, внучка, как, что с ними, где? Куда там! Она ж у тебя святая, по монастырям таскается, а внучку родную повидать? Хоть бы раз с днем рождения поздравила! А теперь на тебе: здрасьте! Приехала — божий одуванчик! Мало мне тебя, дармоеда! Мне Кристину надо на ноги поставить! Я же целыми днями по этим объектам… а потом у швейной машинки горблюсь, чтоб она доучиться могла!
Входит Наталья и торжественно ставит какой-то грязноватый пузырек на стол перед Мариной.
Н а т а л ь я. А вы в какую церковь ходите? В Свято-Троицкий храм или в Ильинский?
Марина и Олег молчат.
Н а т а л ь я. Святой Марии Магдалины?
М а р и н а. Мы не ходим.
Н а т а л ь я (сорвавшимся голосом). Да вы что! Как не ходите?! А о душе?! О спасении вы подумали?!
М а р и н а (угрожающе). Слушайте, Наталья… как вас… Степановна, знаете что?!
Слышится звонок в дверь. Олег вскакивает и идет открывать.
М а р и н а. Видите… у нас ремонт, дочка — студентка… Вы зачем приехали?
У Марины звонит мобильный телефон.
М а р и н а (улыбчиво и приветливо). Добрый, да. Да. Конечно. Давала, да… Нет, я не хозяйка… Марина, а вас? Очень приятно, Евгений. Простите, вы на какую сумму рассчитываете? Так… ну здесь есть, конечно, варианты, но за такие деньги в кирпичном доме… это только однушка… двушка или трешка за такие деньги… это уже хрущевка… московка… подождите, Евгений… А гостинка? Гостинку не хотите? У меня есть очень чистенькая на Петрашевского… Косметический ремонт, столярка поменяна, балкон… Этаж пятый, но там крыша хорошая, ничего не течет нигде… Документы в порядке… Я бы на вашем месте… вот лично мое мнение — она уйдет, потому что на рынке такие предложения… это… Да, давайте я завтра по базе проверю все и перезвоню вам, хорошо? В какое время вам удобно? Все, до звоночка.
Входят Олег и Кристина. Кристина то ли пьяна, то ли находится под действием наркотических веществ. Бледная, зрачки расширены. И еще — она вся мокрая. С головы до ног — лицо, волосы, зимняя куртка, джинсы, сапоги. С нее обильно текут струи воды.
М а р и н а. Кристина!
Марина кидается к Кристине, пытается заглянуть ей в глаза, но они стеклянные.
М а р и н а. Где ты была?!
Пытается ее раздеть.
М а р и н а. Почему ты мокрая?!
Кристина тупо смотрит себе под ноги, где уже образовалась порядочная лужа.
М а р и н а. Ты пила?!
Кристина молчит. Вдруг ее взгляд останавливается на Наталье.
К р и с т и н а (неожиданно оживляется). О! Это она, что ли?! Сука эта?! Из деканата?!
О л е г (в ужасе). Кристина, это бабушка!
К р и с т и н а. Соска старая. Жаловаться на меня пришла?!
О л е г. Кристина! Это бабушка твоя! Бабушка Наташа! В гости к нам приехала!
М а р и н а. Кристина! Да что с тобой?! Где ты была?!
К р и с т и н а (удивленно). Бабушка?! Крындец! А она зачем приехала?
Кристину тошнит. Марина, рыдая, кидается в ванную за тазиком, Олег бесцельно суетится, бегая по комнате. Одна бабушка Наташа спокойно сидит на стуле, пьет чай с гречишным медом и внимательно смотрит на свою восемнадцатилетнюю внучку.
3
Ночь. Ванная комната — санузел совмещен. Олег сидит на полу рядом с унитазом, поджав ноги, облокотившись на умывальник. У Олега в руках маленький старый радиоприемник. Олег тихонечко слушает музыку. Он закрыл глаза, на лице — выражение отрешенности, нога тихонечко отбивает такт. Вдруг у двери с другой стороны слышится какое-то шуршание, дергается дверная ручка. Олег вскакивает, ударяясь головой об умывальник. Он затравленно смотрит на приемник, не зная, куда его деть. Глушит звук, закутывает в полотенце, ставит на дно ванны.
О л е г. Кто там?
Н а т а л ь я. Я.
Олег открывает дверь. Входит Наталья, внимательно озирается вокруг.
Н а т а л ь я. Ты что здесь делаешь? Четыре утра!
О л е г. Руки мыл. После туалета.
Н а т а л ь я. А-а. А полотенце где? Господи, как вы тут живете-то, вообще?
О л е г. Нормально живем. Полотенце там… в комнате. Мам. А ты чего не спишь?
Н а т а л ь я. Да я только уснула было, да слышу… звуки какие-то… словно из преисподней, Олежик… Как будто диавол с духами тьмы на своих трубах адских играют… И как будто вот отсюда… из ванной… Ты не слышал?
О л е г. Нет, я ничего не слышал.
Н а т а л ь я. Кристина-то как? Всю ночь Богородице за нее молилась!
О л е г. Не знаю. Проблевалась вроде. Спит.
Н а т а л ь я. Олежа, а дочка-то твоя — крещеная?
О л е г (пожимая плечами). Не знаю. Нет, кажется.
Мать укоризненно смотрит на сына, качает головой, что-то тихо шепчет, крестится.
О л е г. Мам.
Н а т а л ь я. Что?
О л е г. А ты… зачем приехала?
Н а т а л ь я. Помру я скоро. Повидаться приехала.
4
Утро. «Детская» комната, где живет Кристина. Кристина полулежит, одетая, на узкой подростковой кровати, куда давно не вмещаются ее ноги.
У нее опухшее лицо, ничего не выражающий взгляд. На кровати сидит Марина с красным от слез лицом. В руках у нее телефон.
М а р и н а. Давно?
Кристина молчит.
М а р и н а. Давно?!
Кристина молчит. Марина плачет.
М а р и н а. Почему ты не сказала?! Я на той неделе за прошлый семестр внесла… последнее… Почему ты не сказала?!!
Марина плачет. Кристина молчит.
М а р и н а. Где ты была?! Господи, за что?! Просто скажи мне, я твоя мама, я всегда… что бы там ни было… Кристина… Я ж на тебя всю жизнь положила! Ты беременная?
Кристина молчит.
М а р и н а. Ты колешься?
Кристина молчит.
М а р и н а. Покажи руки!
Марина кидается к дочери, задирает рукава на локтях, Кристина резким движением отталкивает мать.
М а р и н а (закипает). Ах ты ж тварь!!! Растила ее, кормила, поила, всю молодость на нее угробила, всю жизнь, а она — к матери руки протягивает?!!
Марина замахивается и сильно бьет дочь по лицу. Кристина никак не реагирует. Марина кричит так, словно это ее ударили. Вбегает Олег.
О л е г. Что?! Т-ты… ты что?! Кристина, ты чего?! Марина! У нее же кровь течет… кровь… течет… кровь… Откуда кровь?!
М а р и н а. Полюбуйся! Полюбуйся на нее, Олег! На дочь свою полюбуйся, отец! Ударила меня, ударила! Родную мать ударила!
О л е г. Марина, у нее кровь из носа, или нет… Губа… или глаз… Марина, у нее глаз…
М а р и н а. Полюбуйся, говорю, папаня, на свою дочку! Всю жизнь ее одна тащила, пока ты в дудку свою дудел!
У Марины звонит мобильный телефон.
М а р и н а (улыбается, приторным голосом). Да, Ирина Ивановна, я звонила. Это по поводу той гостинки на Петрашевского… Она не продалась еще? Ага, да… И он не сбрасывает? Потому что для гостинки… ну, и с крышей там были… сами знаете… проблемы… ну, спальный район, да… а с задолженностью что там? За коммунальные? Потому что да… Спасибо, я тогда сама… да… сама ему позвоню…
Из кухни слышится голос Натальи.
Н а т а л ь я. Олег, Марина, Кристиночка! Завтракать!
М а р и н а (кричит указывая на кухню). Почему она еще здесь?!!
О л е г. Не кричи.
М а р и н а. Я в своем доме!!! Что она у меня на кухне делает?!! Она что, хозяйка здесь?!! Или кто?!
О л е г (дочери). Что с тобой?!
М а р и н а. Ее из института выгнали!
О л е г. Кристина!
М а р и н а. Два месяца назад!
А я на прошлой неделе за контракт за тот семестр внесла!!! И ничего не сказали мне — деньги взяли, галочку поставили, а она с октября там не появлялась… А я как дура — занавески по ночам шью… Думаю, выкраиваю, как мне этот контракт выплатить… В деканат звонила — говорят, еще в декабре приказ подписали, нам на дом выслали! А у нас ящик почтовый не закрывается!! Почему у нас ящик не закрывается?!! Сколько я просила тебя!! Сколько я просила?!!
О л е г. Марина. Ты же сама сказала, когда я его починить хотел…
М а р и н а. Хотел! Когда ты в последний раз в своей жизни что-то хотел?!
О л е г. Зачем нам этот ящик? Все равно никто нам не пишет, только листовки кидают… эти самые… с рекламой… и все… Марина, у нее, кажется, с глазом что-то… мне не нравится… Почему она молчит?
М а р и н а. Сколько я просила?!
О л е г. Я сейчас пойду и починю его. Сейчас прямо.
М а р и н а. Не надо мне сейчас чинить ничего!!! Ты что, не видишь, не понимаешь, или что?! Боже мой, у нее кровь!!! Да сделай ты что-нибудь! Господи, за что ж наказание мне такое, а?!!
Входит бабушка Наталья. Н а т а л ь я. А я блинчики…
Наталья осекается, увидев Кристину. Дальше она действует очень быстро, спокойно, расторопно. Приносит мокрое полотенце, вытирает с лица внучки кровь.
Н а т а л ь я (Кристине). Голову запрокинь. (Олегу.) Перекись есть?
О л е г (отстраненно, не двигаясь с места). Была, кажется… там где-то… в ящиках…
Марина приносит перекись, отдает ее Наталье, на которую смотрит с ненавистью, но в то же время понимает, что она единственный человек, который совершает какие-то разумные действия.
Н а т а л ь я. Олежа, там в большой комнате бутылка с водой на столе… Принеси…
О л е г. Что?
М а р и н а (орет). Бутылку принеси!!!
Олег быстро исчезает.
М а р и н а. Из института выгнали.
Н а т а л ь я. Ну… выгнали и выгнали… всякое бывает… Марина, у тебя спаситель есть?
М а р и н а (с ненавистью). Спаситель?!
Н а т а л ь я. Спаситель, да… очень помогает хорошо…
М а р и н а. Спасатель?! Мазь?
Н а т а л ь я. Спасатель, да… спасатель…
Марина уходит.
Н а т а л ь я. Выгнали и выгнали… Что там… чему хорошему, что ли, научить могут? Ничему там хорошему научить не могут… Ты на кого училась?
К р и с т и н а. Менеджер по туризму.
Н а т а л ь я (крестится). Не дай Господь и слава Богу! Выгнали и выгнали… На все воля Божья… (Прикасается к глазу.) Так больно?
К р и с т и н а. Больно.
Наталья закрывает ладонью здоровый глаз внучки.
Н а т а л ь я. Видишь что-то?
К р и с т и н а (смотрит на бабушку). Расплывчато…
Н а т а л ь я. Ну и слава Богу…
Появляется Олег с бутылкой воды.
О л е г. Эта, что ли?
Наталья берет бутылку из рук Олега, выливает пригоршню себе на ладонь и щедро окропляет Кристину.
Н а т а л ь я. Во имя отца и сына и святого духа, во имя отца и сына и святого духа, во имя отца и сына и святого духа!
Наталья кропит комнату и Олега. Входит Марина.
М а р и н а. Нет у нас спасителя… ой… спасателя… Что вы делаете?!!!
Н а т а л ь я (окропляет Марину). Во имя отца и сына и святого духа, во имя отца и сына и святого духа, во имя отца и сына и святого духа! Аминь!
5
Большая комната. Стол. За столом сидят отец, мать, бабушка Наташа и Кристина с подбитым глазом. Пьют чай, едят блины, всё молча.
Н а т а л ь я (с неожиданной радостью). На монастырском масле жарила! Свяченое! Маслице… Сам архиепископ Ионафан благословил…
Наталья приглядывается к лицу Кристины.
Н а т а л ь я. Что это у тебя?
О л е г. Где?
Н а т а л ь я. На лице…
О л е г. Где?
Н а т а л ь я. Ну вот… нет, не это… а тут вот… вавочки?! Может, аллергия? Или проклял кто?
К р и с т и н а. Это прыщи, бабушка. Половое созревание.
Марина начинает плакать. Одновременно она набирает номер на мобильном телефоне.
Н а т а л ь я. Марина, ты крещеная?
М а р и н а. Алё, Сергей, это Марина. Вам сейчас удобно говорить? Я по поводу квартиры вашей, когда можно будет посмотреть? Да. Пока не знаю, сейчас сами видите, да… на десять квартир один покупатель, и то иди знай… Кредит? А кто сейчас кредиты дает? Нереально… Так что… Мы посмотреть сможем? Во второй половине дня… Да, хорошо, я перезвоню тогда и точно скажу вам.
Н а т а л ь я. Крещеная?
Марина сморкается, положительно машет головой.
Н а т а л ь я. А Кристиночка? Крещеная?
Марина сморкается, отрицательно машет головой.
Н а т а л ь я. Нужно покрестить.
К р и с т и н а. Я агностик, бабушка.
Н а т а л ь я (крестится). Чего ты не кушаешь?
К р и с т и н а. Я агностик.
Н а т а л ь я. Вот покрестим — и все пройдет.
М а р и н а (кричит). За что тебя из института выгнали?!
О л е г (шепотом). Мариночка, не надо.
Н а т а л ь я. Потому что некрещеная.
М а р и н а. За что?!
К р и с т и н а. Я — агностик.
Н а т а л ь я. Олежа, тебе еще блинчик положить?
М а р и н а. Что, думаешь, я не знаю?! Мне уже соседям в лицо смотреть стыдно!! Сколько раз видели ее! На машинах…
О л е г. На каких машинах?! Положи один…
М а р и н а. На каких машинах!! Очнулся! Дочь твоя давно уже шляется, а он очнулся! Куда вообще глаза мои смотрели, господи?! Все — одна, всю жизнь одна…
Н а т а л ь я. Что такое агностик?
Звонок в дверь.
О л е г. Я открою.
М а р и н а. Целыми днями… как шавка… с этим ремонтом… с алкашом этим недоделанным… криворуким, а в голове одно — где деньги взять, где деньги взять, чтоб учебу ее вытянуть… днем по квартирам этим бегаю… По ночам… до пяти утра за швейной машинкой. Я от этих занавесок уже света белого не вижу, я ничего не хочу уже… За что?!!
Н а т а л ь я. Почему ты так плохо кушаешь? Кушай! Вкусные блинчики!
К р и с т и н а. Невкусные, бабушка. Херовые блины. Не умеешь ты готовить. Хуже, чем мама, даже.
М а р и н а. Дрянь!
К р и с т и н а. И масло прогорклое.
Входят Олег и Боцман. Боцман трезвый и мрачный.
Н а т а л ь я. Ой! Спаси, господи! Чаю будете?!
Б о ц м а н. Нет. Я в ванную пойду. Переоденусь.
М а р и н а (насмешливо). С бодуна опять?!
Б о ц м а н (мрачно). Мастерок мой где? Я вчера в коридоре оставил.
Н а т а л ь я. Я в чулан убрала.
М а р и н а. Убрала она! Распоряжается!
О л е г. Трезвый.
М а р и н а. Кто трезвый?!
Марина встает и обнюхивает Боцмана.
О л е г. Ну, трезвый.
Боцман уходит в ванную переодеваться. Олег вынимает из шкафа черный футляр для какого-то музыкального инструмента.
М а р и н а (Кристине). Посуду убери!
О л е г. Ну, я пошел…
М а р и н а. Куда ты пошел?!
О л е г. Я ж говорил… по поводу работы…
М а р и н а. Какой работы?
О л е г. Ну… в филармонии…
М а р и н а (срываясь на визг). В какой филармонии?! Опять?! Опять?!
О л е г. У них концерт в субботу…
М а р и н а. Ты мне что говорил?! Ты что говорил?! У него дочь шляется, а он по концертам…
Н а т а л ь я. Что такое агностик?
О л е г. Это работа!
М а р и н а. Работа?! Три часа дудит, слезы заплатят, а потом до утра уродов всяких пивом поить, когда дома жрать нечего! А утром — домой без копейки?! Пока жена ночами буржуев всяких занавесками обшивает!!!
В ванной слышится какой-то грохот. Появляется Боцман в рабочей робе с мокрым полотенцем в одной руке и радиоприемником — в другой. Приемник тоже весь мокрый.
Б о ц м а н. Чёт я не понял… Руки хотел вымыть… Кран открыл — не увидел… А там это… в ванной… в полотенце завернуто…
О л е г (хватается за голову). О!!
М а р и н а. Опять!! Опять ты в туалете этой пакостью занимался?!
Н а т а л ь я. Что такое агностик?
О л е г. Это музыка.
Б о ц м а н. Я не знаю. Мне стенку заканчивать надо.
Н а т а л ь я. Не надо, я все вымою, уберу… Ты отдыхай, Кристиночка!
М а р и н а. Ага! Наотдыхалась уже! Наотдыхалась! (Набирает номер телефона, сладким голосом.) Алё, Евгений… Это Марина, риелтор, агентство «Вип-недвижимость»… Значит, я подобрала для вас несколько вариантов… Можно будет уже сегодня во второй половине дня… да… позже? Хорошо.
Н а т а л ь я. Марина, я с тобой поговорить хочу…
О л е г. Ну, я пошел…
М а р и н а (с ненавистью). Если ты только попробуешь… Только попробуешь…
О л е г. Они платят хорошо…
М а р и н а. Хорошо? Это называется — хо-ро-шо?
Н а т а л ь я. Олежа, ты бы лучше ящик почтовый прикрутил, а то дверца болтается…
Олег стоит посреди комнаты с опущенными руками. Боцман кладет на пол мокрый радиоприемник и выходит. Наталья уносит грязную посуду на кухню.
М а р и н а (смотрит на Кристину). За что тебя выгнали?
Кристина встает и выходит в свою комнату. Олег идет на кухню. Марина садится за швейную машинку, плачет, громко всхлипывает в такт звуку работающей машины.
6
Кухня. Наталья моет посуду, подставив под кран большую миску. Рядом сосредоточенно работает Боцман. Входит Олег.
О л е г. Пойдем покурим.
Б о ц м а н. Мне стенку закончить надо.
Н а т а л ь я. Олег, ты что?! Куришь?
О л е г. Да, мама…
Н а т а л ь я. Давно?
О л е г. С четвертого класса…
Как ты в Почаев уехала… (Боцману.) Так что?
Б о ц м а н. Что?
О л е г. Выйдем?
Б о ц м а н. Я же сказал — я работаю.
О л е г (тревожно). У тебя все нормально?
Б о ц м а н (неожиданно нервно). Нет, блядь! Нет! Ненормально у меня! Ненормально!
Н а т а л ь я. Не сквернословь, отец мой…
Б о ц м а н. Я, сука, всю ночь…
Н а т а л ь я (шепотом). Святый боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, спаси, сохрани и помилуй нас…
Б о ц м а н. Я, блядь, вообще не знаю… Ай!!!
Боцман роняет инструмент и хватается за челюсть.
О л е г. Что?
Б о ц м а н. Язык прикусил…
Н а т а л ь я. Это тебя боженька наказал, отец мой… Не сквернословь…
Боцман хватает инструмент и исступленно продолжает работу.
Б о ц м а н (тихо, быстро, как в бреду). Вчера в магазин пошел, чекушку взял, дома на кухне сел, на стол поставил, огурчик… и все… парализовало… хотел крышку открутить, а у меня руки не двигаются… встать хотел — ноги к полу приросли… так всю ночь и просидел… пошевелиться не мог… даже глазом моргнуть… за ночь не поссал даже ни разу… и смотрел на нее… смотрел на нее… смотрел… смотрел на нее… смотрел, смотрел, смотрел на нее, на нее…
О л е г. На кого?
Б о ц м а н. На смерть. На водку. На бутылку. И чем больше смотрел — тем страшнее, Олежа… Как будто еще больше каменел… Застывал, как цемент, застывал… думал смерть пришла моя… смотрел на нее и думал: вот она — смерть моя, купил ее в магазине, смерть мою, принес, на стол ее, смерть мою, поставил… выпить хотел, смерть мою, закусить хотел… и смотрю на нее… в глаза ей… смерти…
Н а т а л ь я. Спаси и сохрани…
Б о ц м а н. А утром солнце встало… и я подумал… надо идти… надо стенку у Марины доделать… и встал совершенно спокойно… поссал… робу взял… и к вам… и сейчас только… Щас только попускать чуть-чуть стало… Надо стенку закончить, Олежа, надо закончить, потому что если я не успею, я не знаю, что будет…
Н а т а л ь я. Святый боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, спаси, сохрани и помилуй нас…
Входит Марина. Удивленно смотрит на облицованную плиткой стенку.
М а р и н а. Закончил?! Господи…
Н а т а л ь я. Господи! господи!
Б о ц м а н. Я вот здесь еще доложу… и остальное доделаю…
М а р и н а. Сегодня?!
Б о ц м а н. Сегодня-сегодня, а когда? Я смерть вчера видел. Я доделать должен… Где клей?
М а р и н а. Так… я ж не думала, что ты… закончился клей… купить надо…
Б о ц м а н. Я пойду куплю…
М а р и н а. Так… денег у меня сейчас…
Б о ц м а н. Я на свои куплю, ты отдашь потом… (Надевает куртку.) Я на базар только и обратно…
М а р и н а. Может, завтра?
Б о ц м а н (испуганно). Завтра? Завтра нет. Завтра нельзя. Завтра не будет. Может не быть. Я не могу. Пожалуйста. Надо сегодня! Клей! Клей я на свои возьму! На свои! Я пошел…
Я туда и обратно? Хорошо?
Н а т а л ь я. Иди, отец мой…
О л е г. Я с тобой.
Уходят. Марина, пораженная, ходит вдоль стены, внимательно смотрит, гладит ее, улыбается.
Н а т а л ь я. Видишь, Маринушка, что Господь-то делает… пропащий человек был, но крещеный, и Господь управил… Он теперь тебе всю квартиру вычухает и денег не возьмет! Вот увидишь! А за Олега ты не переживай… И ему Господь поможет, не оставит, я его двухнедельного в Троицком храме крестила… Главное — надо Кристину… (Страшным шепотом.) У нее знак зверя, знак зверя на лице…
М а р и н а. Что?
Н а т а л ь я. Ты ей код оформляла?
М а р и н а. Какой код?
Н а т а л ь я. Инфекционный.
М а р и н а. Что?!
Н а т а л ь я. Для налоговой.
М а р и н а. Да.
Н а т а л ь я. Все… Спаси, Господи! Спаси и помилуй! Ты что же думаешь? Ты что ж с дитем-то делаешь?!
М а р и н а. Что?
Н а т а л ь я. Она в школе как училась?
М а р и н а. Хорошо.
Н а т а л ь я. А там… в этом… в институте?
М а р и н а. Хорошо… всегда… и сессию сама… ее даже хотели на бюджет бесплатно переводить…
Н а т а л ь я. А потом вдруг раз… взяли и выгнали?!
М а р и н а (тревожно). Да.
Н а т а л ь я (крестится). Спаси, Господи, и помилуй!
М а р и н а. Что?!!
Н а т а л ь я (страшным голосом). Спаси, Господи, и помилуй!!!
7
Кристина в своей комнате. Полулежит на кровати, смотрит на экран своего мобильного телефона. Видимо, борется с собой, чтобы не позвонить. Входит бабушка Наталья.
Н а т а л ь я. Кристиночка, ты ж почти не ела ничего. Может, покушаешь?
К р и с т и н а. Бабушка, извини, ты не могла бы выйти?
Н а т а л ь я (удивленно). Выйти? Почему? Ты спать, что ли, будешь?
К р и с т и н а. Нет, спать я не буду. Просто, бабушка, воняет от тебя.
Н а т а л ь я. Воняет? Чем?
К р и с т и н а. Не знаю. Тряпьем каким-то и этим… ну, как в церкви…
Н а т а л ь я (просияв). Ладаном?
К р и с т и н а. Ага.
Н а т а л ь я. Так это же, Кристиночка, божья смола.
К р и с т и н а. Мне от нее плохо. Задыхаюсь.
Н а т а л ь я. А ты глазки закрой и помолись.
К р и с т и н а. Я агностик.
Н а т а л ь я. Знаешь, как в народе говорят? Боится, как черт ладана?! Это в тебе, Кристиночка, бесы, бесы, это они ладана не выносят… Покрестить тебя надо…
К р и с т и н а. Бабушка, а ты где была?
Н а т а л ь я. На кухне…
К р и с т и н а. Нет, раньше… до этого… ты где была?
Н а т а л ь я. В комнате…
К р и с т и н а. А еще раньше? До того, как приехала к нам?
Н а т а л ь я. В Дивеево, Кристиночка… При Свято-Троицком Серафимо-Дивеевском монастыре жила… Он после Афона, Печерской Лавры и Иверии — четвертый земной удел Богородицы считается…
К р и с т и н а. А до этого?
Н а т а л ь я. В Макарьево — паломницей… В Свято-Троице-Макарьево- Желтоводском монастыре…
К р и с т и н а. А до Макарьево?
Н а т а л ь я. В Почаеве. В Свято-Успенской Почаевской лавре, икону Божьей матери целовала…
К р и с т и н а. И что?
Н а т а л ь я. Что?! Когда татары святую обитель штурмовали — сама Пречистая Богородица со всем своим небесным воинством явилась, взмолился преподобный Иов о защите обители, а татары в Богордицу стреляли, а стрелы все назад возвращались, и монахи вышли из храма, погнали татар и многих взяли в плен, а потом еще многих татар убили, многих убили, а потом гнали их еще и вообще поубивали всех! Всех поубивали! Вот такая икона чудотворная, Кристиночка!
К р и с т и н а. Круто.
Н а т а л ь я. Молилась за вас, за души ваши грешные… А ты?
К р и с т и н а. Я — что?
Н а т а л ь я. Ты где была?
К р и с т и н а. Когда?
Н а т а л ь я. Вчера. Ночью.
К р и с т и н а. На пляже.
Н а т а л ь я. И что ты делала там?
К р и с т и н а. Купалась.
Н а т а л ь я. И правильно. Я тоже в январе на Крещение в Свято-Параскевиевском монастыре в святую купель окунулась, так у меня Божьей милостью насморк прошел, а у женщины одной, она со мной в автобусе ехала, у нее ожог второй степени исчез полностью… В купель, главное, с молитвой… Так ты есть не будешь? Я голубчики сделала…
К р и с т и н а. Нет, не буду.
Н а т а л ь я. Ну, попостись, моя хорошая, попостись… Хоть до поста еще неделя целая — пост никому еще вреда не сделал…
К р и с т и н а. Бабушка, ты можешь выйти из комнаты?
Н а т а л ь я. Иду уже. Так, а ты одна купалась?
К р и с т и н а. Нет, бабушка. Нас четверо было.
Н а т а л ь я. Подружки твои?
К р и с т и н а. Нет, бабушка, не подружки.
Н а т а л ь я (крестится). Друзья?
К р и с т и н а. Нет. Мужики какие-то. Мы там на пляже познакомились.
Н а т а л ь я. Спаси, Господи, и помилуй.
К р и с т и н а (звонким девичьим голосом). Я тоже так думаю. Но ты знаешь, бабушка, мы водки выпили, и насморк у меня тоже сразу прошел.
Наталья крестится и выходит. Кристина смотрит на телефон.
8
Подъезд дома, где живут наши герои. У почтовых ящиков возится Боцман, чинит один из ящиков. По лестнице спускается Олег с большой клетчатой хозяйственной сумкой в руках, опасливо озирается.
О л е г. Ты что? Ты зачем это?
Б о ц м а н. А что… я все равно мимо шел… прикручу… а то тебе уже в этот ящик чего только не накидали… листья какие-то, болты… говно кошачье… ой…
Хватается за челюсть.
О л е г. Что?
Б о ц м а н. Больно. Стреляет прямо. Я заметил, как если что скажу… такое… прямо стреляет…
О л е г. Какое?
Б о ц м а н. Матерное. Как скажу что-нибудь — прямо спазм…
О л е г. Да ну!
Б о ц м а н. Да серьезно!
О л е г. Это психологическое!
Б о ц м а н. Да какое на х... блядь психологическое! Ай! Ай! Ай-ай-ай!
Боцмана аж «скручивает» от боли. Он садится на корточки, отдыхает некоторое время. Через минуту ему становится легче, Боцман снова берется за работу. Олег в это время присел на ступеньки и роется в большой сумке.
Б о ц м а н. Сейчас доделаю и к вам… нужно стенку там дочухать… и размеры под ящики еще снять…
О л е г (удивленно). Ты, вообще… как? Нормально себя чувствуешь?
Боцман ничего не отвечает, мрачно смотрит на Олега.
О л е г (тихо). Ты… напряженный весь какой-то… может… по пидисюрику?
Б о ц м а н (тихо). Чего?
О л е г (улыбаясь). Ну… водки…
Боцман очень быстро и тихо подскакивает к Олегу, хватает его за грудки и начинает душить.
О л е г. Ты… ты что… отпусти… отпусти… с-с-сука!
Б о ц м а н (шепотом). Никогда! Никогда, никогда, никогда больше! Никогда больше не напоминай мне!!! Про мою смерть… про эту ночь… на моей кухне… с моей смертью!! Ты понял?! Меня только попускать стало, понял? Когда работаю, когда руки заняты!!! А ты… ты мне даже больше при мне это слово не говори… Я не то что пить — я слышать не могу… Понял?!
О л е г. П-понял.
Боцман отпускает Олега. Олег потрясен, тяжело дышит, пытаясь прийти в себя. Боцман с ласковой улыбкой открывает и закрывает дверцу почтового ящика — работает прекрасно…
Б о ц м а н (нежно). Вот… замок только поменять…
О л е г (отряхиваясь). Коз-зел… Дома эти выдры две… что одна, что вторая… в собственной квартире, как в концлагере, радио послушать — в туалете по ночам прячусь! И если б я дрочил там! Нет! Я музыку не могу в собственном доме… как школьник, как преступник, блядь… иди работай, иди работай! Хочет, чтоб я тоже… хрущевками этими вонючими… риелтор! Много она там наторговала! А у меня профессия есть! Я музыкант! И я не хочу больше ничем заниматься! Я хочу заниматься музыкой! И я только так могу зарабатывать! А если кому-то не нравится… еще эта… маманя приехала! Так и ей теперь отчитывайся.
Б о ц м а н (меняясь в лице). Ты про мать не смей… Она у тебя святая!
О л е г. Святая! Откуда ты знаешь — святая она или не святая?! Ты ее вчера в первый раз увидел!
Б о ц м а н. А мне с первого раза все ясно стало… Помнишь? Помнишь, я у нее две гривны на шкалик взял?
А она что сказала?
О л е г. Не помню.
Б о ц м а н. А я помню. Она же… она…
Боцман машет рукой, ничего сказать не может.
О л е г. Много ты о ней знаешь… я сам о ней не знаю ничего… Меня дед с бабкой воспитали, а она только на Пасху приезжала… кулечки эти свои сраные… это постоянно у нее… какие-то скляночки, бутылочки… медок, блядь, холодок… пакетики со скорлупой яичной… крашеные… зеленые… синие… ну на хрена с собой пакетики со скорлупой возить? С мусором?! Пасочкой накормит меня… черствой… и поминай как звали… паломница…
Боцман только сейчас замечает, что Олег еле сдерживается, чтоб не заплакать. У него трясется нижняя челюсть, он еле выговаривает слова.
Б о ц м а н (неумело утешает). Она, может, за тебя… всю жизнь вон тебе… отмолила.
О л е г. Ага. Отмолила. Вон как в жизни мне повезло. Жена — истеричка, дочь… я вообще не знаю… Все! Все! Я сегодня, знаешь… меня как отрезало… Я как увидел их всех… маманю, жену, Кристину… я… ну пойми… это, может, ужасно говорить такое, но нет у меня… нет у меня, понимаешь, к ним… любви… не могу я… не хочу я… Марина давно уже мне… не женщина… не жена, а надсмотрщик… все отношения — пойди-принеси, рот закрой, не смей в свою дудку дудеть… как будто я не человек, а… хуже собаки даже…
Б о ц м а н. Вообще, конечно, Марина… я сам замечал… хотя… по природе… она женщина хорошая…
О л е г. Она не женщина, она не женщина вообще уже давно, просто… просто робот… на Кристину смотрю и не понимаю… неужели вот это… родилось у меня? Такая девочка была, помню, руку мою своими ладошками возьмет… обеими ладошками и пальцы мои считает… сосредоточенно… один-два-пять-восемь… так почему-то и считала: один-два-пять-восемь… а я другой рукой по головке глажу, глажу по головке, а теперь пьяная по ночам… блюет… нет у меня ничего, Боцман, понимаешь? Ни семьи, ни дома… ничего не осталось… одно только… только одно… что есть у меня… вот…
Олег осторожно вынимает из сумки черный футляр, открывает его.
В футляре — кларнет. Олег любовно вынимает обе части инструмента, аккуратно собирает его, прилаживает мундштук.
О л е г. Почему я не могу любить тебя? Не могу любить тебя открыто?
Олег смотрит на кларнет, как на женщину. Боцману делается как-то неловко.
О л е г (с пафосом). Я больше так не могу. Это все. Сколько можно прятаться, бояться каждого шороха. Хватит. Хватит с нас унижения! Я больше тебя не предам! Я все скажу им. Пусть живут, как хотят. И я. И мы. Мы тоже будем жить, как хотим. Я устал бояться. Я устал быть ничтожеством и ненавидеть самого себя. Я просто хочу быть собой. И мне все равно, что скажут люди. Не возьмут в оркестр — не надо. Пойду на улицу. Буду стоять на улице и играть. Что подадут, то мое. Зато без стыда и без страха.
Олег набирает в легкие воздух, чтобы извлечь первый звук из своего инструмента. На верхнем этаже открываются двери, слышен звук шагов. Олег молниеносно разбирает инструмент, прячет его в футляр, футляр в сумку и бежит со всех ног вверх по лестнице.
Мимо Боцмана, не глядя на него, проходит Кристина.
9
Квартира. В большой комнате за швейной машинкой сидит Марина. Между плечом и ухом у нее зажат мобильный телефон, ногой она жмет на педаль машинки, а руками поправляет строчку.
М а р и н а. Дешевле? Куда дешевле? Дешевле вы не найдете, я вам говорю, что такой вариант — здесь надо быстро… Я по опыту знаю, что эту квартиру заберут, оторвут с руками. Ее вообще в базе нет, потому что это для своих только недвижимость у нас… вип… Я вам просто первому, как вип-клиенту… где?! Кто вам сказал?! Соседи?! Все там нормально… Ничего там не течет… там кровельщики… подождите, Евгений… так вы не хотите? А зачем тогда голову морочите?! Подождите… давайте еще тогда посмотрим… а как вы хотели? у нас в агентстве… нет, ну без посредников…
В комнату входит Наталья с иконой Богородицы в руках. Она осматривает все углы в комнате и находит, что самое лучшее место — угол прямо над столом, где сидит и работает Марина. Наталья с неожиданной ловкостью вскакивает ногами на стол, прямо на ткань, из которой Марина шьет шторы, и прикладывает икону в угол — между потолком и стеной. Марина с ненавистью смотрит на ноги Натальи.
М а р и н а. Евгений, я перезвоню вам… Мы обязательно… нет, сейчас у нас в агентстве скидки… Вообще мы можем по-другому договориться.
Я вам перезвоню!
Марина кладет трубку. Она вся кипит от ненависти.
М а р и н а. Значит, так — слезла!
Н а т а л ь я (слезает). Надо будет соседа вашего попросить… Колю… его же Коля зовут… а то вы его как-то странно… даже выговорить не могу… полочку вот тут — для Богородицы-матушки… лампадку зажжем… И Господь управит… Я эту икону с собой пятнадцать лет вожу, мне ее сам настоятель Ионафан…
М а р и н а. Вы вообще как… надолго к нам?
Н а т а л ь я. Да завтра уезжаю…
Я ж только хотела насчет Кристины, Мариночка…
М а р и н а. Что — насчет Кристины?
Н а т а л ь я. Бесы у нее. Вычитать надо. На вычитку.
М а р и н а. Вы как… поездом или на автобусе? Билет взяли уже?!
Н а т а л ь я. Она же с мужиками по ночам… на пляже…
М а р и н а. Что?
Н а т а л ь я. Блудница она, Марина. Спасать ее надо. К отцу Владимиру на вычитку. Я договорилась уже.
М а р и н а. Кто она?!
Н а т а л ь я. Ну, блудница. Проститутка.
М а р и н а. Что?!!
Н а т а л ь я. Ну, еб...ся она со всеми подряд… Ой! (Крестится.) Прости, Господи!
В этот момент из своей комнаты выходит Кристина, одета вся в черное, на лице — яркий черный макияж, идет к двери.
М а р и н а. Кристина!! Куда пошла?!
Кристина рывком открывает двери и выходит из квартиры.
Н а т а л ь я (крестится). Бесы.
Через минуту появляется Олег с клетчатой сумкой.
М а р и н а. Ты где был?!
О л е г. Внизу…
М а р и н а (орет). Внизу!!! Что ты там делал — внизу?!!
О л е г. Дверцу… дверцу к почтовому ящику прикручивал… Теперь только замок поменять осталось…
Марина бросается на диван и громко рыдает.
О л е г. Что?
Н а т а л ь я. Спаси, Господи, и помилуй, спаси, Господи, и помилуй, спаси, Господи, и помилуй…
Входит Боцман. Наталья ведет его в комнату, указывает на облюбованный ею угол.
Н а т а л ь я. Вот здесь, Коленька, в уголочке… полочку… приладишь, отец мой?
Б о ц м а н. Я…
М а р и н а (Боцману, с ненавистью). Иди на кухню — занимайся своими делами!
Н а т а л ь я. Богородицу… Лампадку поставим… Олежик, а я тебе работу нашла…
Б о ц м а н. Щас… У меня там ДВП оставалось, под цвет дверей как раз, вам подойдет… Щас…
Боцман уходит.
Н а т а л ь я. Я отцу Владимиру позвонила… на мобильный… он на службе как раз был, а потом перезвонил… с городского уже… они с отцом Агафангелом помещение ищут под этот… под офис… я, кстати, Марина, твой телефон дала… и еще, Олежка, им человек нужен — товар принимать…
О л е г. Какой товар?
Н а т а л ь я. А на складе… Товар принимать…
О л е г. Какой товар?
Н а т а л ь я. Четыреста долларов — испытательный срок, потом на полную ставку — восемьсот…
М а р и н а. Сколько?! (Тихо.) Долбанулась матушка…
Н а т а л ь я. Им, главное, проверенный человек нужен и порядочный, а я говорю: «Отец Владимир, вы же знаете, какой у меня Олежик…»
Возвращается Боцман с какими-то досками и начинает прилаживать их к стенке. Глаза у него стеклянные, движения механические.
М а р и н а. Так… это что?! Олег! Все! Я терпеть это не намерена больше… Значит, так! Чтоб этих досок в моем доме…
У Марины звонит телефон.
М а р и н а (в трубку). Да! Марина, да… Да, это я… Кто… кто дал? Да. Кто? Отец… Владимир? Какое?.. Аренда или… купить? Нет, конечно, занимаюсь, да, конечно, я занимаюсь, конечно, есть у меня… Быстро? Конечно, мы можем быстро, мы можем очень быстро… хоть сегодня… Сейчас могу показать вам… У нас как раз под склады… есть, да… первый этаж, и под офис тоже, да… А на какую сумму, извините… Что? Цена не имеет значе… Конечно, с оформлением, мы все оформляем, все делаем, делаем, да… Есть хорошее… триста квадратных метров на Балковской…
Н а т а л ь я (указывает Боцману на какой высоте делать полку). Вот так, да… Вот сюда… Вот здесь хорошо будет…
М а р и н а (встает и начинает одеваться, продолжая говорить по телефону). Да, я могу, я сейчас могу, да, да, да.
Выходит. Олег, дождавшись, когда жена уйдет, осторожно перекладывает из сумки футляр с кларнетом обратно в шкаф.
10
Кристина идет по парку с бутылкой ром-колы.
К р и с т и н а (нервно). Нет. Я — нет.
Садится на скамейку, вынимает телефон, долго смотрит на экран и плачет. Открывает бутылку, пьет.
К р и с т и н а. Привет. Господи, как стало вдруг легко. Как все ужасно. Как жутко, когда приходит весна и каждая щель, каждый камень наполняются светом, становятся желтыми, пульсируют. Я хочу к маме. Не к той маме, которая дома, ищет уколы на моих запястьях, бьет по лицу, продает квадратные метры тусклых вонючих коридоров, а к другой маме — к настоящей моей маме, которая показала мне мертвую ворону… Мне было три года, стояла такая зима, когда даже душа леденеет, — вся земля покрылась коркой… Сивой, скользкой, все сцепилось, затвердело, время отключилось и отопление тоже… мама кипятила на кухне воду в выварках… из кастрюль шел пар, поднимался к потолку и тут же таял, потому что вокруг была зима, такая страшная зима, что даже пятьсот тысяч кипящих кастрюль не смогли растопить этот лед… Мама укутывала меня в четыре одеяла, а у папы губы примерзали к мундштуку на середине мелодии… И однажды утром, когда все кончилось: масло, хлеб, кастрюли, терпение, мама одела меня…
Я помню, что в такой ужасный драный кроличий полушубок с залысинами и пятнами, он достался мне от двоюродной сестры… и просто жуткую ангоровую серую шапку с идиотскими бомбонами, в общем, во всем этом так легко, так просто, так сладко было чувствовать себя несчастной… удивительно, окончательно, абсолютно несчастной трехлетней девочкой. Мама взяла меня за руку, и мы пошли. И мы вошли в лифт, там были выжжены все кнопки и… я хорошо помню… я уже научилась читать… Надпись на стене: «Серый — поц!» И я тогда поняла, что это все. Что больше ничего не будет, что все эти миллионы лет эволюции кончились обледеневшей горкой, замерзшими красными качелями, серым небом и океаном бугристого льда, в котором застыли все дома и улицы, школы, детские сады, все на свете воспитатели, вся на свете ненависть, сосредоточенная в этих полинявших коврах, деревянных кубиках с цифрами и буквами, в перекошенных стульчиках и плюшевых медведях с искаженными мордами… Я смотрела на дома и деревья, многие были свалены и валялись на мерзлой земле, как человеческие трупы, словно они еще куда-то бежали, росли, на что-то надеялись, но катастрофа случилась так внезапно, так скоро, так сразу и вдруг, что они и сами не поняли — как… смерть уложила их на асфальт, распластала их ветвистые тела по земле, словно свергнутые памятники весне и жизни… Вокруг погибшей кроны путались оборванные провода электропередач… К моему лысому, лоснящемуся жиром полушубку мама накрепко пришила коричневые варежки с корабликами, и я схватила мамину руку и даже через варежки поняла, почувствовала: она знает, она тоже знает, что это наш последний день, что наступил конец… конец всего… и почти одновременно мы увидели ее — мертвую ворону… Она лежала рядом с упавшим деревом, ее лапы скрючились от холода, черные перья уже покрылись искорками льда, и мы обе знали — еще немного и она исчезнет, растворится в этом холодном белом кирпиче времени… Ворона была такая тощая, что, глядя на нее, я думала: отчего же она умерла первее — от голода или холода, или, может быть, от инфаркта… И на всей земле никого, больше никого не осталось, только я, мама и мертвая ворона… и так было хорошо, так было спокойно, так правильно, очень… очень правильно… потому что все уже выяснилось, все стало на свои места, потому что не на что было надеяться и ничего уже не надо бояться. Да. Нет. А теперь опять все сначала, опять весна. Снова эти люди, и трава, и птицы, и жирные чернокрылые вороны над парком, и нет никакой надежды… никакой надежды на близкий конец: все заново — дорога, солнце, пыль, крем для загара, мороженое и новая тоска, и старая пустота, и все вещи… Все вещи на свете — снаружи полные, а внутри... (Ставит на скамейку полупустую бутылку.) И больше нет мамы, и нет папы, нет вороны, и нет меня…
К Кристине подходит бомж.
Б о м ж (протягивает руки к бутылке). Ты уже допила? Можно я бутылочку возьму?
Кристина встает и уходит.
11
Квартира. Гостиная. В углу висит икона Божьей матери, под ней — полка, на полке горит лампадка. Боцман и Наталья сидят за столом и пьют чай.
Н а т а л ь я (прихлебывая чай). А чудеса Господни видел ты, отец мой?
Б о ц м а н (робея). Нет, не видел. Никаких не видел.
Н а т а л ь я. Весь белый свет объездил, везде побывал, а чудес не видел?
Б о ц м а н. Нет. Не видел… Ой, да. Видел… одно видел.
Н а т а л ь я. Где?
Б о ц м а н. В Гане.
Н а т а л ь я. Где?
Б о ц м а н. На побережье Гвиней-ского залива. К югу от Аквапимских холмов.
Н а т а л ь я. Это где ж?
Б о ц м а н. В Африке.
Н а т а л ь я. В Африке?
Б о ц м а н. В Африке. В Гане на погрузке стояли, руду грузили с товарищем моим… с Лехой… с механиком на берег сошли… Леха говорит: «Давай прогуляемся». На автобус сели. Он говорит: «Я все тут знаю». Ага, сошли, а там поселок… Смотрим — пустой совсем… лачуги глиняные на земле прямо, крыши из листьев пальмовых и ни души… Мне аж как-то дико стало, а Леха говорит: «Гляди, вон… на холме… копошится кто-то…» Я не увидел сначала, а только прислушался… как вой такой протяжный, жуткий, шакалы будто…
Н а т а л ь я (крестится). Спаси, Господи!
Б о ц м а н. Ближе подошли,
а там… Все племя ихнее, разукрашенные, голые… поют, пляшут… увидели нас, а в руках ножи, копья… Я думал, всё, съедят, даже косточек не оставят… Вижу самый здоровый к нам из круга вышел, а Леха мне шепотом: «Не ссы! С вождем разговаривать будем». Он по-ихнему понимал чуть-чуть, потому что до этого там с населением ихним… дело имел… В общем, бухло им продавал… И начали они говорить, а вокруг тишина такая… Тишина, как на кладбище… И только Леха с вождем базарят о чем-то… Я стою, смотрю на них — черные все, жилистые, на лице глаза одни, белки только видно, а все остальное — черное, как земля… Стоят скалятся, мускулами играют… Все, думаю… все, а Леха поговорил с этим, с главным, ко мне обернулся… бледный такой… и говорит, что, мол, мы духа предков разозлили очень… Мы, говорит, ритуал их нарушили, оскорбили мертвых, не вовремя пришли, они своим предкам покойным поклоняются…
Н а т а л ь я. Язычники!!! Спаси, Господи, и помилуй!
Б о ц м а н. И теперь один нам выход… Или смерть, или это… Мы вместе с ними должны встать сейчас
в этот… в их… в круг и сейчас они нас… короче… в воздух поднимать будут…
Н а т а л ь я. Матерь Божья!
Б о ц м а н. Только говорят: одно условие! Чтобы все железное, что есть у нас… ну… часы там, деньги, чтобы все мы из карманов вытряхнули и обувь сняли… А я уже на ватных ногах там, разулся, часы снял… вдруг один из них ко мне с кинжалом — все, думаю, пырнет, и поминай, как звали… За грудки взял и одним движением — р-р-раз… и все пуговицы с жилетки моей срезал железные тоже… Жалко мне стало — жилетку жена мне сшила, золотые руки у нее были и добрая очень… А голубцы она как готовила! Любил я… Встали мы в круг, а я все о жене думаю: женился недавно, все ждал, когда рейс кончится, подарков накупил, а тут не то что рейс — жизнь… Они давай приплясывать и выть на своем, а в центре круга — чурбан, а на нем маска… Такая большая, разукрашенная, страшная…
Н а т а л ь я. Идол!! Спаси, Господи, и помилуй!
Б о ц м а н. А они нас за руки схватили и пляшут… тум-тум-тум-тум-тум-тум… Пятками по земле ритм отбивают и в барабаны бьют, и голосами такими воют, что я голосов таких и в жизни никогда не слышал… Словно и правда… мертвые им подпевают…
Н а т а л ь я. Бесы!!
Б о ц м а н. И вот так в кругу этом… Я не знаю, может, часа полтора, а может, и все три… плясали они и пели… Я уж света белого не видел, только рожи эти черные перед глазами и небо мелькает, и Нинкино лицо передо мной, как в калейдоскопе, и тум-тум-тум… И солнце, солнце такое, что по-пробуй вот так на холме потанцуй в полдень, как на сковородке… босиком еще… Я уж думал — все, упаду я сейчас и умру прямо здесь… И Леха, смотрю, тоже… Лица на нем нет, рот открыт, ноги еле волочит. И вдруг, вождь их в центр выбежал, рукой взмахнул, замерли все… И на колени перед нами повалился, и пополз… Сначала он, а потом и все… окружили нас с Лехой-то, на коленях ползут, мычат что-то, плачут… А вождь, значит, эту маску ихнюю эту взял и мне протягивает… Я говорю, Лехе говорю: «Что? Пиз… кердык нам». А он: «Нет, вождь сказал, что мы — великие боги, раз духу предков не под силу нас в воздух поднять, хоть и ничего железного при нас не было, и обувь мы сняли, и пуговицы тоже все срезаны… Значит, сила в нас огромная, что даже предки мертвые ничего сделать не смогли». И в знак поклонения отдают нам эту маску и с почестями большими до самого порта чуть не на плечах нас с Лехой тащили… И плакали, как собаки выли. Вождь особенно заливался, потому что жалко было маску отдавать, потому что это их главного, отца их племени, символ…
Н а т а л ь я. Идол!!! Спаси, Господи! (С жадным интересом.) А потом?
Б о ц м а н. А потом на борт когда вернулись, в себя пришли… Вспомнил, я вспомнил…
Н а т а л ь я. Что?
Б о ц м а н. Что штырь у меня стальной в ключице… Спица, понимаете? Я ж ключицу ломал… Штырь мне железный… вставили… Вот почему не смог он, дух ихний, не смог.
Н а т а л ь я. И ты что же маску эту домой забрал?
Б о ц м а н. Забрал. Жене подарил. До сих пор в спальне ее висит… Как память…
Н а т а л ь я. А с женой что?
Б о ц м а н. Умерла. Десять лет уж как умерла…
Н а т а л ь я. Матерь Божья!!! (Крестится.) Умерла! Значит, ты ей эту дрянь бесовскую — в спальню, а она умерла?
Б о ц м а н. Ну… да.
Н а т а л ь я. И долго прожила она после этого?..
Б о ц м а н. После чего?
Н а т а л ь я. Ну, как ты идола в дом приволок?
Б о ц м а н. Да как я с рейса вернулся… Через три месяца… Рак у нее на-шли, а потом…
Н а т а л ь я (крестится). Спаси, Господи, и помилуй!!!
Боцман некоторое время сидит в замешательстве. Потом его глаза наливаются кровью, он вскакивает и бежит к выходу. Наталья сидит в комнате одна и пьет чай, на ее лице — счастливая улыбка человека, который знает, что делает.
12
Появляется Марина — вся взъерошенная, растерянная. Марина мечется по квартире, не может прийти в себя. Наталья спокойно сидит и пьет чай. Марина подходит к Наталье, хочет что-то сказать, затем Марина замечает икону Божьей матери в углу на полке. Марина несколько секунд смотрит на икону и вдруг рушится перед ней на колени.
М а р и н а. Купил!! Триста квадратных метров! На Балковской!!! Купил!!
Наталья крестится, Марина крестится.
М а р и н а. Купил! Даже подвал смотреть не стал — мне подходит, говорит! Сейчас товар прийти должен, склад до завтра срочняк… божьей милостью… Если, говорит, десять тысяч скинете — я прямо сейчас расплачусь. Это — хозяину он… А тебе, говорит, если напрямую, не через агентство сделаешь, пятерку, прости, Господи!.. Мне! Пятерку! Я на хозяина, он на меня, я говорю: «Сбрасывай, потому что хрен кто у тебя этот сарай купит!» Он говорит: «Ну, если расчет немедленно…» А этот… юбку эту свою… подобрал…
Н а т а л ь я. Облачение!
М а р и н а. Ключи из кармана вынул… Сейчас, говорит… пошел… он там «Мерседес» свой припарковал… с водителем киргизом… Черный… на солнце так и блестит, а внутри телевизор. Пошел, чемоданчик в машине взял, деньги пересчитал… И, говорит, поехали к нотариусу… а то я к вечерней не успею… (Крестится.) Я нотариусу звоню, говорю: «Люда! Я тебя прошу! Люда!» А Люда: «Я уже с работы уехала!» Я говорю: «Люда! Люда!» Люда: «Ладно, но за срочность…» Хорошо, приехали мы, оформили быстро все… Он ей за срочность плюс триста еще… Купил! И деньги сразу… Расплатился! Я же… я же на эти деньги… Мы же ремонт нормальный сделаем… я же… мы же…
Н а т а л ь я. Да, теперь заживем.
В молитве и покаянии.
Действие второе
1
Весна. Квартира. Свежий ремонт, уютно, чисто светло. В гостиной кроме иконы Божьей матери появились еще несколько православных икон. Окна открыты. На подоконнике стоит ваза с пучком вербных ветвей. Марина накрывает на стол. Она очень изменилась — одета в глухую темную блузку, длинную юбку, на голове — платок. Входит Наталья с подносом. На подносе — кастрюля с кашей.
Н а т а л ь я (кричит в соседнюю комнату). Кристиночка, помоги мне!
В ответ на зов Натальи из комнаты Кристины слышится громкая неприятная музыка. Марина порывается пойти в комнату Кристины. Наталья ее останавливает.
М а р и н а (раздраженно). Я сейчас!
Н а т а л ь я (останавливает ее). Не надо, Маринушка, не надо… Это бесы… Искушают тебя… ты молись… к таинству готовься, а Господь управит… Пусть себе… Тем более, такой праздник сегодня! Сегодня Иисус Христос верхом на осле въехал в ворота Иерусалима!
Марина и Наталья накрывают стол на пятерых. Кроме каши на столе постное масло и какие-то вялые огурцы.
М а р и н а. Сегодня ночью опять по ящикам шарила…
Н а т а л ь я. Не бойся, не найдет.
М а р и н а. Я боюсь, что если только выйдет она… Опять все начнется…
Н а т а л ь я. Не выйдет. На смерть стоять будем, а Вельзевулу не отдадим… Я ключи с собой ношу — на груди, с крестом рядом.
Наталья показывает Марине связку ключей, которая висит у нее на шее.
М а р и н а. Я так боюсь… Что она там делает?.. (Прислушивается.) В ванную пошла… Чего она в ванную все время ходит… Воду опять включила…
Н а т а л ь я (тихо). Пусть себе… перебесится… (Громко.) Кристиночка, за стол!
Музыка становится еще громче. Звонок в дверь. Наталья снимает связку с шеи, идет открывать. Входит Олег — в чистеньком костюмчике, с портфельчиком, стриженый, причесанный.
Н а т а л ь я. Задержался сегодня…
О л е г. Допоздна товар принимал. Отец Владимир позвонил, сказал, что по накладной еще одна машина придет… Регистрировал…
Марина обнимает Олега — без радости или принуждения, механически.
Н а т а л ь я. Садись, сыночек, каша стынет…
О л е г. Каша? (Открывает портфель, улыбается.) Отец Владимир меня с испытательного срока на постоянную работу перевел… Говорит, будешь работать и язык за зубами держать… Божьей милостью… в накладе не останешься. Сегодня зарплату дал, я в супермаркет — сразу буженинки купил, сыр, яйца. Вино взял красное сухое, молдавское, хорошее…
Олег вынимает из портфеля свертки с едой. Марина смотрит на них жадным взглядом. Наталья хватается за голову.
Н а т а л ь я. Да ты что, сынок?! Какая буженинка?! Какое вино! В великий пост?! Вербное воскресенье! Страстная седьмица начинается, а он яйца купил! Завтра дочь твоя таинство крещения принимает, а ты сало в дом принес?! Дай сюда!
Наталья собирает все свертки и выносит на кухню. Возвращается.
Н а т а л ь я. Сегодня же все обратно вернешь…
О л е г. Да куда вернуть? Продукты…
Н а т а л ь я. А нет — так собакам отдадим… Сало… И вот что, Олежик, ты мне денежки-то отдай…
О л е г. Какие денежки?
Н а т а л ь я. А зарплату свою, сынок… А то всю так попусту растратишь, а нам еще месяц жить… Кристиночке рубашку нужно крестильную справить… стол накрыть завтра для отца Владимира… Давай, давай кошелек-то…
Олег смотрит на жену. Марина потупилась и молчит.
Н а т а л ь я (обиженно). Или что? Марина? Или ты думаешь, что? Ты думаешь, мне деньги ваши нужны, или что?! Ну спасибо, дети. Пожила я у вас. Погостила. Видно, пора мне…
Наталья снимает фартук. Марина испуганно кидается к Наталье.
М а р и н а. Нет! Да вы что! Мама! Куда вы?! Олег, ты что?! А ну быстро отдай маме деньги! Она же тебя на работу устроила, а ремонт… Да если б не мама! Да вы что?!
Олег выгребает из кошелька все деньги.
М а р и н а. Возьмите, мама! Вы и хозяйство лучше меня вести умеете… сколькому меня научили…
Н а т а л ь я (довольная садится за стол). Это да… Я ж в макарьевском монастыре у настоятельницы Варвары складом заведовала… Умею распорядиться…
Все садятся за стол.
Н а т а л ь я. Господи, Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие молитвами Пречистыя Твоея Матере и всех святых Твоих, яко благословен во веки веков. Аминь. (Крестит пищу.) Очи всех на Тя, Господи, уповают, и Ты даеши им пищу во благовремении, отверзаеши Ты щедрую руку Твою и исполняеши всякое животное благоволения.
Наталья кладет в тарелки кашу. Вдруг из комнаты выходит Кристина — бритая наголо, в черной футболке с костями и черепом и стрингах, таких тонких, что они еле прикрывают тело. Кристина очень худая.
М а р и н а. Кристина! Что ты с собой сделала?
К р и с т и н а (садится за стол). Пап, у тебя бритва тупая. (Показывает на голову.) Поранилась, видишь?
О л е г. Кристина!
Н а т а л ь я (крестит внучку). Избави мя, Господи, от обольщения богомерзкого и злохитрого антихриста, близгрядущего, и укрой меня от сетей его в сокровенной пустыне Твоего спасения. Даждь ми, Господи, крепость и мужество твердаго исповедания имени Твоего святого, да не отступлю страха ради дьявольского, да не отрекусь от Тебя, Спасителя и Искупителя моего, от Святой Твоей Церкви. Но даждь мне, Господи, день и ночь плачь и слезы о грехах моих, и пощади мя, Господи, в час Страшного Суда Твоего. Аминь.
К р и с т и н а. Баб, ты, действительно, что ли, думаешь, что он тебя во время страшного суда пощадит? Правда, что ли?
Н а т а л ь я (крестит Кристину). Спаси, Господи, и помилуй! Спаси, Господи, и помилуй!
О л е г. Кристина, зачем ты? Что ты с собой сделала? Почему ты… голая?
К р и с т и н а. Я не голая, папочка. Я в трусах. Это трусы такие. Стринги называются. Знаешь?
М а р и н а. Кристина! Что ты делаешь с нами, Кристина?
О л е г. Оденься, ради Бога!
К р и с т и н а. А зачем мне ради Бога одеваться? Бог, говорят, он нас нагими создал. А стринги — это Адам с Евой придумали.
О л е г. Оденься!
К р и с т и н а. Оделась бы, пап. Только одеть мне нечего. Они зачем-то все мои джинсы из дома вынесли…
Н а т а л ь я. Джинсы — облачение дьявола!
М а р и н а. Я тебе юбку пошила черную… Сейчас же оденься!
К р и с т и н а. А-а… так это юбка была… Извини, мам, я думала, это занавеска какая-то твоя очередная… Не поняла просто — в похоронное бюро или куда…
М а р и н а. Оденься, дрянь!
Н а т а л ь я. Марина!
К р и с т и н а. Я ухожу, мам.
Кристина и Наталья переглядываются. Наталья поигрывает ключами на своей шее.
О л е г. Куда?
М а р и н а. Никуда! Никуда она не пойдет!
Звонок в дверь.
М а р и н а. Оденься.
К р и с т и н а. «И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут… Но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них…» Так, бабуля?
Наталья открывает дверь. Входит Боцман. У него в руках книга и банка краски.
Н а т а л ь я. Оденься немедленно! Мужчина в доме!
К р и с т и н а. Кто мужчина? Это дядя Боцман — мужчина? Дядя Боцман, ты еще мужчина?
Б о ц м а н. Что?
К р и с т и н а. Что-что! Пиписька стоит у тебя? Или нет? А то я в трусах, бабушка, видишь, волнуется!
Наталья дает Кристине пощечину, на которую никто из присутствующих никак не реагирует. Кристина криво улыбается и притрагивается к щеке.
Н а т а л ь я (Боцману приветливо). Садись, Коленька. С праздничком тебя! Вербное воскресенье сегодня! Кашу будешь?
Б о ц м а н (растерянно). Нет, спасибо, я книжку принес и краску вот, желтую баночку.
Н а т а л ь я. А-а-а! Прочел уже житие преподобного Саровского чудотворца?!
Б о ц м а н. Прочел.
Н а т а л ь я. Что скажешь, отец мой?
Боцман молчит, опускает голову.
Б о ц м а н. Я балкон еще докрасить хотел…
Н а т а л ь я. Ну уж, батюшка, что ты вздумал! В вербное воскресенье балконы красить! Что ты — нехристь какой? После Пасхи покрасишь!
К р и с т и н а. Дядь Боцман, дай мне, я покрашу, я нехристь!
М а р и н а. Не давай ей! Оденься немедленно, или я не знаю, что сделаю!
Н а т а л ь я (успокоительно). Ничего, ничего! Завтра покрестим ее, все пройдет!
К р и с т и н а. Бабушка, это только младенцев без их согласия крестят! А я уже видишь, какая дылда здоровая вымахала. Вон какие трусы у меня, видишь? Водку пью, сигареты курю, с мужиками по ночам… Ну ты же знаешь. Ты же сама сказала. Сплю вон со всеми подряд. В общем, все вопросы духовной жизни решаю сама!
О л е г. Кристина!
М а р и н а. Ах ты ж дрянь!
Н а т а л ь я. Только в крещении спасена будешь! (Дает боцману кашу.) Кушай, кушай, пшенная на постном масле…
К р и с т и н а. А ты, дядя, что читаешь? Серафима Саровского?
М а р и н а. Не смей!
К р и с т и н а. А мы его тоже, знаешь, по религиеведению проходили. Я реферат писала по Серафиму. Его вообще Прохором звали, знаешь? Хороший был человек! Харизматичный, только гордый. В пустоши жил, голодал, обет молчания принял, потом в затворе еще пятнадцать лет… в гробу спал. Келью без окон ему построили, а он взял в ней да угорел, потому что свечку перед сном потушить забыл. Не соблюл он, чудотворец твой, правила противопожарной безопасности, и все, кердык, бабуля, от дыма угорел…
Н а т а л ь я. Он в молитве умер!
К р и с т и н а (внезапно отцу). Пап, ну скажи?! Ты что, тоже в эту вот хрень уверовал?! Мама ладно, ей тяжело, у нее дочь — проститутка, тут во что угодно поверишь… Но ты! Ты же мне Ницше давал почитать?! Ты мне Вагнера ставил!..
О л е г. Кристина, Вагнер, он, понимаешь, он занимался музыкальным мистицизмом… И да, он ощущал в некотором роде бессмысленность основы мироздания, а я…
М а р и н а. Олег!!
К р и с т и н а. Что?! А ты? Не ощущаешь бессмысленность основы мироздания? Ты что, вот сейчас мне правда скажешь, что в Бога веришь?
Все смотрят на Олега. Олег затравленно озирается по сторонам. На него в упор смотрят жена и мать.
О л е г (опускает голову). Кристина, я верю в высший разум…
К р и с т и н а. В высший разум?
В какой высший разум, папа?! Ты вон у попа какого-то работаешь — на складе у высшего разума! Что там делаешь, папа?! На складе! На каком складе?! Что ты там складываешь, а? Иконы, свечки, а? Какой товар?!
Н а т а л ь я (Олегу, с вызовом). Научи мя, Господи, усердно молиться Тебе со вниманием и любовью, без которых молитва не бывает услышана! Да не будет у меня небрежной молитвы во грех мне!
К р и с т и н а. Скажи еще, что веришь вот в этого затхлого тощего бога с крошками в бороде! Который, как дрессировщик в цирке! Ты сделал трюк — он тебе кусок сахара, а не послушался — так хренак по морде!
М а р и н а. Закрой рот!!!
К р и с т и н а. Так что? Веришь или нет? Если да, то скажи — во что конкретно? Может, я тоже уверую? Может, действительно, покрещусь завтра и спасусь наконец-то?! Все грехи мне отпустятся, и вместо проститутки — р-р-раз!- опять стану хорошей девочкой!!
Олег молчит.
Н а т а л ь я (внучке). Вон! Вон отсюда!! Вон из-за стола, блудница вавилонская!!!
Кристина встает из-за стола. Идет к двери, затем возвращается, берет со стола книгу, читает.
К р и с т и н а. «Особенным свойством его обхождения и бесед были любовь и смиренномудрие. Кто бы ни был приходивший к нему, бедняк ли в рубище, или богач в светлой одежде, с какими бы кто ни приходил нуждами, в каком бы греховном состоянии ни находилась его совесть, он всех лобызал с любовью, всем кланялся до земли и, благословляя, сам целовал руки даже не у посвященных людей».
М а р и н а. Положи книгу сейчас же!
К р и с т и н а. Или вот… (Читает.) «Девство есть наивысочайшая добродетель, как состояние равноангельское, и могло бы служить заменой само по себе всех прочих добродетелей».
М а р и н а (клокочущим голосом). Не смей!
К р и с т и н а (кладет книгу). Мам, ты кого больше любишь — меня или его?
Кристина указывает на икону Иисуса Христа.
К р и с т и н а (с необычной нежностью). Я вот точно знаю, что тебя больше люблю, мама. Потому что ты мне мертвую ворону показала. А Бог… так ничего и не показал. Мам, ты помнишь, как мне мертвую ворону показала?
Н а т а л ь я. Спаси, Господи, и помилуй! Спаси, Господи, и помилуй!
К р и с т и н а. Ладно, давай, дядь Коля, краску свою… Балкон докрашу…
Боцман смотрит на Наталью.
К р и с т и н а. Давай, давай, хоть чем-то полезным займусь…
Наталья кивает Боцману, Боцман отдает Кристине краску. Кристина выходит на балкон.
Н а т а л ь я. Олежик, что ты так плохо кушаешь?
На балконе слышен какой-то шум. Все оборачиваются. Кристины на балконе нет. Только повсюду разлита желтая краска. Мать и отец вскакивают со стульев, кричат, бросаются на балкон, Наталья крестится, вопит, Боцман в оцепенении сидит за столом и смотрит в тарелку с кашей. Затем спокойно встает, берет книгу и выходит.
Н а т а л ь я. Святый боже! Святый крепкий! Святый бессмертный! Спаси, сохрани и помилуй нас!
2
В темноте Кристина слышит голос священника.
С в я щ е н н и к. Велий еси, Господи, и чудна дела Твоя, и ни едино же слово довольно будет к пению чудес Твоих!
Кристина открывает глаза. Она стоит на берегу моря — на пирсе. Ночь, зима, собачий холод. Рядом с Кристиной мужчина лет тридцати. Он пытается закурить сигарету, но огонь на сильном ветру все время гаснет. Кристина и Учитель создают дом из своих ладоней, сквозь пальцы просвечивают красные блики — вспыхивает и гаснет зажигалка. Наконец Учитель закуривает. Он с удовольствием курит.
У ч и т е л ь. Не замерзла?
К р и с т и н а (трясется от холода). Н-нет… немножко…
У ч и т е л ь (не обращает внимания на Кристину). Это мое любимое время и место.
К р и с т и н а. Почему?
У ч и т е л ь (рассуждает, наслаждается собственными словами). Потому что зимой в такой собачий холод на берегу грязного ледяного моря особенно четко ощущаешь, что нет никакой разницы между миром, в котором мы есть, и миром, в котором нас нет.
К р и с т и н а (робко). У тебя пепел на куртку падает…
У ч и т е л ь (задумчиво). Не помню, кто это сказал… что смерть — это мир за вычетом тебя…
К р и с т и н а. Осторожней, а то здесь брызгает сильно… У тебя обувь скользкая…
У ч и т е л ь. Кто же это? Не Фома Аквинский, а кто?
К р и с т и н а (осторожно ступает по пирсу). Ой… тут прямо намерзло…
У ч и т е л ь. Вот так забудешь что-то, а потом ходишь и мучаешься…
К р и с т и н а. Сережа…
У ч и т е л ь. Что?
К р и с т и н а. Помнишь, ты говорил, что можно на каток съездить?
У ч и т е л ь. Послушай… Кристина… (Ласково.) Я говорил тебе и хочу сказать снова… Я вообще не должен был, понимаешь, тогда, но я был в умате, я, Кристина, нажрался, и ты не могла этого не видеть… А ты… ты просто очень хорошая девочка, тебе надо учиться, а мне надо работать, и это то, что сейчас важно… надо отделять важное от неважного… Ты знаешь, что будет, если на кафедре узнают? Кристина, ты пойми, через месяц у меня защита… Это не игрушки… Ты хорошая девочка, я тебя сразу заметил… Я даже не представлял, что тебя так заинтересуют традиционные африканские религии. Такой реферат хороший, много источников. Я вообще взял эту дисциплину — религиеведение, как факультатив… Просто некому было ее вести, а на кафедре…
К р и с т и н а (тихо). Никто не узнает.
У ч и т е л ь. Кристина! Я не могу рисковать. Своей работой, твоей учебой… Тебе, тебе сейчас кажется это… я не знаю чем… трагедией… но ты поверь мне, что нет никакой трагедии. Была ошибка, нет, я не говорю, что ошибка… Мне было очень хорошо с тобой… Ты такая нежная, чистая, я… я даже переживаю за тебя, что ты такая чистая, ты… как ты жить-то будешь? Тебе же каждая фигня, как ядерный взрыв. А это… это просто нормальная жизненная ситуация… и мы — взрослые люди… мы можем проанализировать и сделать вывод? Правильно?.. Мы решили, что дальше так продолжаться не может, ты не должна мне звонить, когда я в универе, и эти эсэмэски… Я просто устал от всего этого. Не надо приходить ко мне на кафедру и никогда — ты слышишь меня — никогда ко мне домой, ты же знаешь, что я живу с родителями… Мой отец… ты в курсе, кто он? И если я хоть как-то… брошу тень… Кристина, ты понимаешь?
К р и с т и н а. Я понимаю.
У ч и т е л ь (раздраженно). Что ты понимаешь?
К р и с т и н а. Нельзя звонить и приходить. Это я понимаю.
У ч и т е л ь. Хорошо.
К р и с т и н а. Я только не понимаю, как мы тогда будем видеться. Ты сам будешь звонить?
У ч и т е л ь. Кристина… Я звонить не буду.
К р и с т и н а. А как тогда?
У ч и т е л ь (кричит). А никак! Все! Поняла?!
К р и с т и н а. Нет.
Молчат.
К р и с т и н а. Что мне делать?
У ч и т е л ь (с раздражением). Что делать? Займись чем-нибудь. Бухай! Налысо побрейся! Матом начни ругаться, а то, знаешь? Такая правильная, что кусок дерьма сожрать хочется! (Отворачивается.) Извини.
Молчат.
К р и с т и н а (утвердительно). Поняла.
У ч и т е л ь (начинает жалеть о своей грубости). Что ты поняла?
К р и с т и н а. Все. Вот это. Про мир без нас и мир с нами.
У ч и т е л ь. Кристина, не начинай.
К р и с т и н а. Я не начинаю. Извини. Просто… (Плачет.) Я не знаю, как буду… Я просто… я не могу… без тебя…
У ч и т е л ь. О, Господи! Мы переспали один раз! Один! Я был пьяный,
я ничего не соображал! От меня воняло! И теперь ты без меня не можешь?
К р и с т и н а. Да. Я сама не знаю, как так получилось!
У ч и т е л ь. П...дец. Ты меня извини, Кристина, но это п...дец!
К р и с т и н а. Да. Знаю.
У ч и т е л ь. Давай закончим уже этот разговор. Я хотел попрощаться по-человечески, но… Давай я просто отвезу тебя домой, и на этом…
Молчат.
К р и с т и н а. Нет… Нет… Ты… ты иди… не надо меня никуда везти… Ты иди, а я тут еще… я побуду…
У ч и т е л ь. Как это? Как это — побудешь?! Холодина, на трассе пусто. Как ты доберешься?
К р и с т и н а. Значит, тебе не все равно?
У ч и т е л ь. Что, не все равно?!
К р и с т и н а. Как я доберусь?
Учитель молчит. Кристина почему-то улыбается.
У ч и т е л ь (устало). Ладно. Пока.
Учитель разворачивается и быстрым шагом уходит по пирсу. Через несколько секунд позади себя он слышит громкий всплеск воды. Учитель оборачивается и видит, что на пирсе пусто. Он бросается обратно на пирс.
У ч и т е л ь. Сука! Сука!
Учитель подходит к краю пирса, смотрит вниз, затем сбрасывает с себя куртку и готовится к прыжку.
У ч и т е л ь (кричит). Дура, блядь!
Прыгает, исчезает. Темнота.
В темноте возникает голос священника.
С в я щ е н н и к. Крещается раба Божия Христина во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь.
3
Больница, коридор. В коридоре сидят Олег и Марина, у обоих — белые, лишенные мимики лица. За стеклянной дверью палаты, в которой лежит Кристина, проходит обряд крещения: видна фигура батюшки в черном одеянии, слышны его молитвы и громкое пение. Также сквозь стекло можно рассмотреть спины Натальи и Боцмана — они принимают на себя роль крестных родителей.
О л е г (глухо). Почему нам нельзя?
М а р и н а. Нельзя.
О л е г. Почему?
М а р и н а. Нельзя.
О л е г. Почему?
М а р и н а. Мы нечистые счита-емся.
О л е г. Нечистые?!
Олег встает, идет к двери палаты.
М а р и н а (бросается к нему). Олег!
О л е г. Что, Марина?
М а р и н а (ждет оправдания). Мы что-то сделали не так?!
О л е г. Мы все сделали не так. И сейчас все не так делаем. Она этого не хотела. Это насилие — человек без сознания, в коме… Как мы могли вообще…
Олег берется за ручку двери палаты. Вдруг в конце коридора появляется Доктор — он идет быстрым шагом. У Доктора мягкое, хорошее лицо и при этом — ледяные глаза, как у многих людей, которые ежедневно видят смерть.
О л е г. Доктор! Доктор, пожалуйста, я хотел с вами поговорить!
Доктор останавливается, смотрит в глаза Олегу, слышит пение батюшки из-за стеклянной двери.
Д о к т о р. Да?
О л е г. Пожалуйста, я хочу знать… какой прогноз?
Д о к т о р. Да вы, по-моему, лучше меня знаете, какой прогноз…
О л е г. Я?
Д о к т о р. Ну раз… священнослужителя пригласили…
О л е г. Это… это… не я…
Д о к т о р. Да, нет, не оправдывайтесь… В такой ситуации, как ваша, — все средства хороши…
О л е г. Почему?
Д о к т о р. Потому что у вас одна надежда — на чудо… (Указывает на дверь.) А вот он — как раз представитель этой партии…
О л е г. Какой партии?
Д о к т о р. Партии чуда… Я, к сожалению, принадлежу к другой организации…
О л е г. Доктор!
Д о к т о р. Что же касается вашей дочери, то состояние критическое. Множественные переломы, большая кровопотеря. Развитие комы сразу после травмы… Я не могу давать никаких прогнозов… В ближайшие двадцать четыре часа ситуация должна проясниться… В ту или иную сторону… Все, что сейчас мы можем сделать, — это продолжать искусственно вентилировать легкие, стабилизировать гемодинамику. Ну и, в качестве дополнительной опции (мягко улыбается), молиться.
О л е г. Скажите, у нас есть хоть какая-то надежда?
Д о к т о р. Надежды нет только у мертвых. У живых она всегда остается.
О л е г. Доктор! Что бы вы делали на моем месте?!
Д о к т о р. На вашем месте я бы обратил внимание на вашу жену.
Олег оборачивается к Марине. Она беззвучно рыдает с абсолютно белым лицом. Доктор уходит.
О л е г. Мариша! Мариша! Он сказал… доктор сказал, что есть надежда! У всех, всегда!
Олег пытается погладить Марину по руке, но она отталкивает его руку.
М а р и н а. Это ты! Ты во всем виноват!
О л е г. Я?!
М а р и н а. Ты! Ты ею вообще не занимался, ты на нее рукой махнул! Ты, вообще, не знал, что там в голове у нее!
О л е г. А ты? Ты знала? Кто знал?!
Марина плачет.
О л е г. Кто-то знал. Должен был кто-нибудь знать! А мы ее долбали! Долбали этим институтом, этой церковью, вместо того, чтоб просто спросить: что случилось?
М а р и н а (шепотом). Я спрашивала! Спрашивала!
О л е г (орет). Как ты спрашивала! Ты орала на нее всю дорогу! Ты же все время на всех орала и всё!
Из палаты выходят Наталья и Боцман. Боцман с перекошенным лицом, Наталья — улыбается.
Н а т а л ь я. Успели. Слава Богу, успели.
М а р и н а. Что?
Н а т а л ь я. Всё. Таинство крещения приняла. Сейчас отец Владимир ее соборует и всё…
О л е г. Что — всё?
Н а т а л ь я (мягко улыбаясь). Ну, что всё?.. Всё. Ей теперь смерть не страшна, крещеная, ее Христос в свои объятия принял…
О л е г. Да ты что?! Как это — принял?! Как это — смерть не страшна! Вы что — похоронили тут ее уже или что?!
Н а т а л ь я. Олежа, нам теперь только молиться… Марина, ты со мной?
О л е г. Куда?!!
Н а т а л ь я. В храм. Тут от больницы недалеко храм Святых целителей Космы и Дамиана! Сорокоуст заказать… И исповедоваться бы тебе, Мариш. Пойдем?
М а р и н а (бесстрастно). Да.
Н а т а л ь я. Ну, пошли, милая, пошли, матушка…
О л е г. Как это — пошли?! (Марине.) Ты что? Ты что, уйдешь, что ли, с ней сейчас? Сейчас?! (Матери.)
Оставь ее в покое!
Н а т а л ь я (мягко улыбаясь). Я силком никого не тащу.
М а р и н а. Я пойду.
О л е г (закипая). Пойдешь?!
Б о ц м а н. Олег. Не надо.
О л е г (Боцману). И ты тоже, Христосик?! Убери свои руки от меня, козел! Пошел вон!
Н а т а л ь я (крестит сына). Спаси, сохрани и помилуй нас!
Б о ц м а н (шепотом). Наталья Степановна, дай мне ключи. Дай мне, пожалуйста, ключи от квартиры. Я там забыл кое-что. Пожалуйста.
Наталья снимает с шеи связку ключей и отдает их Боцману. Наталья, Марина и Боцман уходят. Из палаты выходит священник.
С в я щ е н н и к (треплет Олега по плечу). Крепись, сын мой, крепись. Все в руках Божьих.
Олег молчит, смотрит в никуда.
С в я щ е н н и к. Господь посылает вам испытание.
Олег молчит.
С в я щ е н н и к. Молись, сын мой, Господь милостив.
Олег выходит из оцепенения, начинает рыться в карманах.
О л е г. Я тут накладную вам отдать хотел… по последней отгрузке. Вот, здесь все — акт приемки-передачи и транспортная…
С в я щ е н н и к. Да не надо, позже давай…
О ле г. Да нет, позже я не могу. Вот. Здесь все. И там еще на складе в подсобке, на полке, — папка синяя, там документы все за последний месяц… Деньги тоже под расчет за выгрузку. Там сотня на дополнительные была — так не понадобилась, мы вдвоем с водителем выгрузили. А я увольняюсь.
С в я щ е н н и к. Сын мой!
О л е г. Какой я вам сын? Я у вас на складе экспедитор, товар принимаю… коробки, коробки и коробки…
С в я щ е н н и к. Так, Олег, я не понял…
О л е г. Вам же порядочный был нужен, ответственный? А я какой на хрен порядочный и ответственный? Мне же за эти два месяца даже в голову не пришло спросить, что это за товар такой отец Владимир на склад возит?
С в я щ е н н и к. Ты что… распечатал?!
О л е г. Я?! Да Бог с вами! Даже не думал… До вчерашнего дня… Такая работа хорошая, зарплата, и не напрягаюсь особо, и жена довольна — наконец-то деньги стал в дом приносить… Воцерковился! Вы же мне всю жизнь перевернули, я же охренеть какой стал счастливый, счастье — хоть лопатой греби! Я ж, наверное, так бы до смерти этот ваш товар принимал, а меня вчера дочь спросила: «Что в этих коробках, папа?» А потом взяла и с балкона выпрыгнула… И я действительно стал думать, что ж там такое в этих коробках?! И так, знаете, интересно мне стало! Любопытно прямо! Решил посмотреть, что там у отца Владимира в коробках: свечи, ладан, духовная литература?
С в я щ е н н и к. Демоны одолели…
О л е г. Открыл коробочку… Одну — а там сигареты… Блоки сигарет… Сто штук в одной коробке… Без акциза, странно, думаю, зачем отцу Владимиру сигареты, да еще в таком количестве. Триста коробок… Открыл другую коробку из другой партии, а там бухло… контрабанда… Но вы не переживайте… я ничего не трогал, мне религия не позволяет. Великий пост, я не пью…
С в я щ е н н и к (тихо). Ты знаешь, что теперь будет?
О л е г. Что? Геенна огненная да скрежет зубовный? это?
С в я щ е н н и к (кладет руку на плечо Олега). Ты сейчас не можешь адекватно реагировать. Я все тебе объясню. Ты сейчас успокойся и занимайся дочкой. А что касается этих коробок — я просто помогал людям, которым негде хранить эти коробки. Понимаешь?
О л е г. Да что ж тут не понять! Тем более, это ж не наркотики или оружие там! Это ж всего лишь, отец Владимир, курево и бухло, высоколиквидный безакцизный товар!
С в я щ е н н и к (раздраженно). Что ж ты так кричишь, сын мой?
О л е г. Это у меня просто голос такой, отец Владимир! А! Ключи от склада забыл! (Вынимает из кармана ключи.) Вот. Спасибо за все и до свидания!
С в я щ е н н и к (берет ключи, сухо). Храни тебя Господь, сын мой.
О л е г. Идите вы на х.., отец Владимир!
4
Больничная палата. На кровати лежит Кристина, она без сознания. Ее тело опутано прозрачными пластиковыми трубками. Рядом на каталке подвешены капельные системы. На стуле сидит Олег и смотрит на свою дочь. Неожиданно входит Боцман. У него в руках две большие клетчатые сумки.
Б о ц м а н (тихо). Как она?
Олег молчит.
Б о ц м а н. Я с тобой поговорить хотел, пока твои в храм пошли.
О л е г (встает, говорит тихо). Лечить меня будешь?! Только посмей мне тут хоть одним словом еще про церковь заикнуться, понял?!
Б о ц м а н. Я у тебя дома был. Взял кое-что.
Боцман вынимает из сумки футляр для кларнета.
О л е г. Зачем это?
Б о ц м а н (пожимает плечами). Я думал, не знаю, может, надо… Она, помнишь, маленькая любила, когда ты ей играл? Помнишь?
О л е г. Заткнись.
Олег берет футляр.
О л е г (сквозь слезы). Чё ты хочешь?
Б о ц м а н (шепотом). Поговорить. Пока их нету.
Боцман плотнее прикрывает дверь, отводит Олега к окну, говорит шепотом.
Б о ц м а н. Это все неправильно. Иисус Христос — это неправильно.
Олег молчит, странно смотрит на Боцмана.
Б о ц м а н. Это неправильно. Он хочет, чтобы все страдали, чтобы все мучались. Ему только этого и надо. Понимаешь?
Олег молчит.
Б о ц м а н. Это все неправильно. Крестить не надо. Я это еще вчера понял. Это неправильно, а сегодня, когда отец Владимир сказал на сатану плюнуть три раза, я отвернулся тихонечко и на пол просто плюнул. Так что считай — не было никакого крещения! Я спас ее, понимаешь?
Олег молчит.
Б о ц м а н. Ну как ты не понимаешь? Когда мать твоя приехала, я сначала подумал, когда все это случилось, помнишь? С этими деньгами на водку, когда я купил, а потом… потом смерть увидел? Помнишь?
О л е г. Нет.
Б о ц м а н. Я подумал, что теперь… раз Бог он такой… сильный… теперь все будет по-другому… Я поверил, я думал, я пить бросил, курить, я матом перестал ругаться, я работать стал, я в церковь ходил, постился, я книжки читал, жития святых, я молился три раза в день, я исповедовался и причащался, я говел, а мне… И я думал, что стану счастливым. А мне все хуже и хуже, понимаешь?!
О л е г. Понимаю.
Б о ц м а н. А потом я с матерью твоей говорил, я про тот случай рассказал ей, в Гане… помнишь?
О л е г. Нет.
Б о ц м а н. Как папуасы эти маску нам свою подарили? Духа предков?
О л е г. Ну.
Б о ц м а н. Она сказал, что из-за нее Нина умерла.
О л е г (устало). Какая Нина?
Б о ц м а н. Мать твоя сказала, что Нинка, жена моя, из-за маски этой — потому что она, ну, маска, — в спальне нашей висела, раком заболела и умерла… Потому что демоны в ней… Я сразу домой прибежал, взял топор, хотел разбить, а потом чувствую: я не знаю, я просто взял ее, снял со стены, на кухню отнес, на стол поставил, потом взял бутылку водки… ту самую… еще с того раза, что я купил и выпить не смог… И я смотрел на нее, на маску, и… потом взял рюмку, налил спокойно и выпил… и выпил… Я смог выпить, понимаешь?! И меня не пригвоздило! И потом я сказал одно слово, одно-единственное слово, и меня попустило!
О л е г. Какое слово?
Б о ц м а н. Слово «блядь»! Понимаешь?! Я смог! И я пил, и вспоминал Нинку, и плакал и говорил: «Сука-блядь!!» И я почувствовал себя живым, понимаешь?! А когда я не пил и не ругался, я был мертвый! Ну что это?! Для чего? Что это за вера такая, что даже водки нельзя выпить и сказать, что думаешь? Что это… за вера такая? Где же оно тогда на хрен счастье?! Ты понимаешь, Олег?! Понимаешь или нет?!
О л е г. Нет.
Б о ц м а н. Ну, как ты не понимаешь? Там жрать нечего, СПИД кругом, денег нет…
О л е г. Где — там?!!
Б о ц м а н. В Африке! Живут в землянках, жопу пальмовым листом прикрыли, танцуют, в барабаны бьют и счастливы! А у нас как? В платок замотались, на колени на заплеванный пол, яйца нельзя, мясо нельзя, танцевать нельзя, пить нельзя, ни хрена нельзя, можно только болеть, страдать и дохнуть! Они же знаешь, что с собой делали?!
О л е г. Кто?
Б о ц м а н. Я читал! Они специально на себя вериги натягивали и до крови, до шрамов… И на столбе сидели, и не ели месяцами, и в гробах спали, и молчали по году, по десять лет молчали! Это у них подвиг веры называется! Но это же крындец, а не подвиг! (Показывает на Кристину.) Ты что, для этого, что ли, — для подвига, что ли, растил ее? а?!
Боцман вынимает из другой клетчатой сумки большую африканскую маску.
О л е г. Зачем это?
Б о ц м а н (шепотом). Вдруг поможет?
Олег делает шаг вперед к Боцману, у него дергается лицо.
Б о ц м а н. Давай просто положим здесь…
О л е г. Зачем?
Б о ц м а н. Понимаешь, они… с этой штукой… с ее помощью народ в воздух подымали… Что ж она, думаешь, Кристинку на ноги не поставит?
О л е г (тихо). Ты что, охуел совсем?
Б о ц м а н (шепотом). Но попробовать-то можно?! У нее же штырей никаких железных нет внутри? А?
О л е г. А ну вали отсюда, придурок!
Боцман вынимает из своей сумки толстую папку с бумагами.
Б о ц м а н. Смотри, что я у нее в комнате нашел, у Кристины.
О л е г (хватает папку). Ты что?! Ты что, в вещах ее рылся, урод?!
Б о ц м а н. Рылся! Потому что мне не все равно! Потому что я Кристинку вот с такого знаю! А вы — что?! Родители, едрена мать! У вас вон ребенок налысо побрился и с балкона выпрыгнул — вы б хоть в ящик стола ее заглянули!!
О л е г (читает). Реферат. Традиционные верования народов черной Африки.
Олег листает реферат. Внезапно из папки выпадает какой-то лист бумаги. Олег его поднимает.
5
Весна. Скамья перед храмом. Зелено, солнечно, весна. На скамейке сидят Наталья и Марина.
Н а т а л ь я. Завтра Пасха.
Марина молчит.
Н а т а л ь я. В народе говорят: на Пасху умер — яичко в руку.
Марина молчит.
Н а т а л ь я. Счастье большое считается, везение — на Пасху умереть… Как раз райские ворота открываются и до самого конца светлой Седьмицы открытые без охраны стоят… Вот кто на Пасху помер, даже грешник большой, в рай попадает…
Марина молчит.
Н а т а л ь я (глаза на мокром месте). Я все думаю: а может, зря я приехала? Разбередила у вас все… Я же, когда… когда Олежик маленький был, два года ему было, отец его нас бросил, а я беременная была… и без работы, Олежик маленький, и я беременная, и работы нет… И пошла я, Марина, на грех великий — на аборт пошла… А потом… как не стало мне жизни… все болела… и Олежик болел… соседка сказала: «Пойди ты, Наталья, в церковь»… Я пошла к батюшке, к отцу Анатолию, а он и говорит: «Грех великий на тебе, матушка, отмаливать надо… долго отмаливать… страшный грех… Езжай в Почаев… молись о прощении»… И уж как я уезжать не хотела! Олежик маленький, и уж как он просил меня, как плакал: «Мама, не уезжай!» И я вместе с ним плакала. (Строго, с каменным лицом.) Но понимала, что если не отмолю, грех мой и на детей моих, и на внуков… Я же ради Олежика и уехала, по монастырям скиталась! Я же все эти годы за вас каждую ночь молилась! Мы же все грешники, грешники, Марина, все перед Богом виноватые…
Наталья замолкает. Сморкается. Начинает говорить с неожиданным оптимизмом в голосе.
Н а т а л ь я. Марина, а ты еще квартиры продаешь? Нет? Продала бы вашу с Олежиком квартиру да и в деревню уехали бы, в Дивеево… На природе, в молитве, в покаянии… А там вдруг Господь вам еще ребеночка пошлет… Ты женщина не старая еще…
Марина внезапно встает и уходит.
Н а т а л ь я. Мариша! Мариночка! Куда ты?!
Наталья еще какое-то время сидит на скамейке одна. Закрывает глаза, шепчет молитву, крестится, уходит.
6
Больничная палата. Кристина все так же все в той же позе, без сознания, лежит, опутанная трубками. У окна стоит ее отец и что-то тихо наигрывает на кларнете. Перед ним на подоконнике лежит листок бумаги, выпавший из реферата по религиям народов Африки. На стуле перед кроватью Кристины сидит Боцман и листает реферат. Боцман то и дело поглядывает на большую африканскую маску, которую он прислонил к стене таким образом, чтобы маска смотрела на Кристину.
О л е г (задумчиво). Какой-то я не современный, да?
Боцман непонимающе смотрит на Олега. Олег прекращает играть, кладет инструмент на подоконник, берет в руки письмо, снова перечитывает, хватается за голову.
О л е г (отчаянно). Господи, какой идиотизм!
Меряет шагами больничную палату, зажав в руке письмо.
Б о ц м а н. Раньше надо было думать.
О л е г. Я же поверил, я же думал…
Б о ц м а н. Что ты думал?
О л е г. Ну, я не знаю… Ну, что я мог думать!
Б о ц м а н. Ты думал, что твоя дочка, которая всю жизнь отличница, школу с золотой медалью закончила, во всех олимпиадах, что она вот так раз — стала бухать и с мужиками на пляже путаться? Вот так — раз — и в дебилку превратилась? Из института выгнали?!
О л е г. А что я мог думать?! Откуда я знал?!
Б о ц м а н. Пипец! У меня хоть детей нет, но даже я знаю, что просто так с балконов не кидаются! Это только в Бога можно за один вечер поверить! А для всего остального надо до фигища времени! Спросить ты не мог?! Она же тебя больше всех любила… любит… Ты же ей…
О л е г. Ой, заткнись! Тоже мне! То поклоны бьет, то потом из себя Кашпировского строит! Откуда я знал?!
Б о ц м а н. Надо было знать!
Олег смотрит на дочь, садится на край кровати.
О л е г (плачет). Честное слово, хоть я тебя никогда не бил — вот так бы взял бы ремень и так бы дал бы тебе по жопе! Как же можно из-за какого-то пидораса, Кристина?! (Потрясает письмом.) Да он же… он же… он ногтя твоего не стоит!!! (Читает.) «Мир с тобой, и мир без тебя — это два разных мира. И если мне нельзя жить в первом, я отказываюсь жить в последнем». Кто он? Ну, кто?!
Внезапно падает маска, стоящая в углу, прислоненная к стене. На аппарате, к которому подключена Кристина, начинает мигать красная лампочка. Олег вскакивает с места.
7
Ночь. Берег моря. Учитель выволакивает из воды Кристину. Она нахлебалась воды. Учитель переворачивает Кристину лицом вниз и бьет ее кулаком по спине — изо рта льется вода. Затем он кладет ее на спину и делает массаж сердца.
У ч и т е л ь. Дыши, сука, дыши!
Учитель делает ей искусственное дыхание. Кристина делает вдох, открывает глаза.
У ч и т е л ь (орет). Дура конченая! Там же мелко!! Там же балки, штыри на дне, там же летом двое пацанов убились!
Учитель бьет ее с размаха по лицу. Кристина приподнимается на локтях, хватает Учителя за куртку, притягивает его к себе. Они целуются. Учитель быстро расстегивает Кристинины мокрые джинсы. Они занимаются любовью.
Учитель быстро кончает, еще секунду лежит неподвижно, потом вскакивает и, спотыкаясь, бежит.
К р и с т и н а. Куда ты?!
У ч и т е л ь. Иди ты на!! Оставь ты меня в покое!!
Убегает.
8
Больничная палата. Аппарат, к которому подключена Кристина, тревожно мигает и пищит. Олег выбегает из палаты с криком: «Врача, врача!» Боцман затравленно оглядывается, поднимает с пола маску, подходит к Кристине и накрывает маской ее лицо. При этом Боцман что-то неразборчиво шепчет, подвывает и цокает языком.
Б о ц м а н. Ум-м-м-м-м-м… М-м-мааааааа… Ум-м-м-м-м-м… М-м-м-м-ма-а-а-а… Счхаа-а-а-а… Счха-а-а-а-а… Ум-м-м-м-м-м… М-м-мааааааа… Ум-м-м-м-м-м… М-м-м-м-ма-а-а-а… Счхаа-а-а-а… Счха-а-а-а-а…
Внезапно в палату входит Учитель. У него белое лицо, в руках какой-то уродливый вялый букетик. Учитель в ужасе смотрит на тело, где вместо лица — маска. В палату врываются Олег и Доктор. Олег в шоке. Доктор невозмутим — он, видимо, видел и не такое. Он спокойно подходит и снимает маску с лица Кристины. Ее веки вздрагивают и открываются. Доктор щупает Кристине пульс. Девочка пытается что-то сказать. Доктор знаком указывает ей молчать. Затем тем же знаком он предлагает заткнуться всем остальным. Доктор внимательно осматривает Кристину, светит ей в глаза фонариком, сжимает пальцы ее руки, еще раз щупает пульс. Затем оборачивается к Олегу.
Д о к т о р. Я не знаю, что вы тут устроили. Но если еще раз накроете лицо этой хреновней, она задохнется. А в остальном — поздравляю. Пока о качестве жизни говорить рано… Но можно говорить о жизни как таковой. Девочка будет жить.
Доктор выходит. Боцман бросается на шею Олегу. Олег отталкивает его и падает на колени перед кроватью дочери, улыбается, пытается что-то сказать и ничего не может произнести. Вдруг Олег замечает, что Кристина не сводит глаз с незнакомого парня с букетиком цветов, который стоит в углу абсолютно потерянный. Олег смотрит на Учителя.
О л е г (тихо). Ты кто?!
Олег встает и подходит к Учителю.
О л е г. Кто ты?!
Учитель молчит.
О л е г. Ты кто? Ты — этот пидорас?
Учитель молчит. Олег хватает письмо, смотрит на дочь.
О л е г. Он кто?! Он что?! Он — этот пидорас?
Кристина улыбается одними глазами. Затем моргает в знак согласия. Олег кидается на Учителя с кулаками. Боцман встает между ними.
Б о ц м а н. Не надо.
О л е г (кричит). Я тебя, пидораса, убью!
Учитель молчит. Олег опять кидается к постели дочери, гладит ее по руке, что-то бормочет, плачет, смеется. Кристина не сводит глаз с Учителя. Ее глаза улыбаются. Входит Марина. Она кричит, бросается к Кристине. Олег крепко обнимает жену.
О л е г. Представляешь, я думал, что это из-за меня, из-за нас, что она… что это просто… а это все — из-за этого пидораса!
Б о ц м а н. Это Дух предков.
О л е г (кричит на Учителя). Это пидорас!
М а р и н а (плачет). Слава Богу!
9
Воскресенье. Пасха. Ранее утро. Только забрезжил рассвет. Отдаленный звон колоколов. У входа в больницу стоит Боцман и курит. Вокруг — пусто и безлюдно. На аллее появляется Наталья. У нее в руках корзинка с пасочкой и яйцами. Боцман, молча, перегораживает Наталье дорогу.
Н а т а л ь я. Христос воскрес, Коля!
Боцман молчит.
Н а т а л ь я. Коля, Христос воскрес!
Боцман молчит.
Н а т а л ь я. Коля, надо говорить: воистину воскрес! А я службу отстояла, молилась за всех… Пасочки вот посвятила…
Боцман молчит.
Н а т а л ь я. Да что с тобой, Коля?! (Тревожным шепотом.) Что, преставилась Кристиночка?
Б о ц м а н. Нет.
Н а т а л ь я (крестится). Охо-хо. Все мучается, бедная.
Б о ц м а н. В себя пришла.
В сознании. Доктор говорит: жить будет.
Н а т а л ь я (радостно вскрикивает). Господи! Боже ж мой! Радость-то какая! Милость господня! Услышал! Услышал молитвы мои Господь наш всемогущий! Услышал Христос!
Б о ц м а н. Это не Христос.
Н а т а л ь я. Что?
Б о ц м а н. Это не Христос. Это Дух предков. Это он ее спас.
Н а т а л ь я. Что?! Да ты что, Коля?! Очумел совсем, бесы взяли?! Дай пройти, что ты стал тут истуканом?! Мне внучку увидеть надо!
Б о ц м а н. Прости, мать. Доктор сказал — ей волноваться нельзя.
Н а т а л ь я. Господь с тобой! Пропусти!
Б о ц м а н. Прости, мать. Не впущу.
Н а т а л ь я. Да ты что?! Что, страх совсем потерял?!
Б о ц м а н. Потерял. Шла бы ты отсюда.
Н а т а л ь я. Да я… Я сейчас Олега позову!
Б о ц м а н. Да Олег тебя сам же… Уйди, мать.
Н а т а л ь я. Да как же… да что ж это… Мне Марину увидеть надо! Поговорить.
Б о ц м а н. Не хочет она с тобой разговаривать, мать. Наговорились уже.
Н а т а л ь я. Это же дети мои! Впусти, Коля! Это же родные мои! Что ж это такое, Господи Иисусе?!
Б о ц м а н. Не нужен он нам.
Н а т а л ь я. Кто не нужен?
Б о ц м а н. Христос.
Н а т а л ь я. Как… ты что ж… что ж говоришь такое?
Б о ц м а н. Мы в Духа предков теперь верим. Он Кристину спас. А Христос нам не нужен.
Н а т а л ь я (крестит Боцмана). Господь с тобой!
Боцман хватает ее за руку.
Б о ц м а н. Иди отсюда по-хорошему, мать.
Наталья смотрит на Боцмана, вдруг резко его отталкивает, кидается ко входу в больницу. Боцман успевает ее схватить, притянуть к себе.
Б о ц м а н (с угрозой). Уйди по-хорошему, мать.
10
В больничном скверике на скамейке сидит Наталья. Ее глаза закрыты.
У нее на коленях — корзинка с пасхой и свечами. В ее руке красное пасхальное яичко. Кажется, что Наталья спит.
ЭПИЛОГ
1
К р и с т и н а. Я вообще смутно очень все это помню. Как в тумане. Я даже не верю, что это я была. Но врачи сказали, что и правда чудо. Что так не бывает. И что ходить, конечно, не буду.
И тут через полгода — раз — и второе чудо. Там какие-то функции… как-то они… сказали, что восстановились… Теперь я заново учусь ходить. Это очень трудно. Но интересно. Вот это главное, наверное, пожалуй, на сегодняшний день у меня. А… ну… Я пока лежала, оказывается, умерла бабушка. Жаль, потому что я как-то даже не успела ее узнать, познакомиться ближе… Потом папа ушел. Честно говоря, я не понимаю, почему он не сделал этого раньше. Мы теперь живем с мамой. Вдвоем. Никогда бы не подумала, что нам будет так хорошо вместе. Просто и хорошо. Мы даже иногда вместе слушаем музыку, она книги у меня берет, диски… Ну, вот… Все, наверное… А! По поводу… да… Черт, это смешно, но вот сейчас я уже даже не могу вспомнить его лица. Не знаю… Точно не знаю… Но знаю, что он, кажется, защитился, да, и теперь… как его… доцент… Он ходил в больницу ко мне, ходил… А я в какой-то момент не выдержала и говорю: «Сереж, ну чё ты ходишь-то сюда? Ну, какой смысл?» Не знаю. Как-то все отмерло. Кончилось. Я думаю, в следующем году в универе восстановиться, доучиться хочу, это главное для меня сейчас — физически восстановиться и закончить учебу. Это важно. А все остальное — не важно. Не знаю.
2
М а р и н а. Мне, вообще, трудно что-то сказать по этому поводу. Вы спрашиваете о счастье. Я каждый день смотрю на нее и испытываю счастье. Она живая. Она ходит. Хочет учебу закончить, университет. Конечно, жизнь — это качели. Счастье? Конечно. И боль. Когда Олег ушел, я, честное слово, я совершенно не была к этому готова. Но человек… он никогда не готов… Ни к счастью, ни к смерти, ни к чему… Я все время думаю: а где я была раньше? Чем занималась? Не в том смысле, что я пропустила дочь… Хотя и в этом тоже. Чего же я хотела? Чего мне не хватало? Мне же все время чего-то не хватало, я же все время была несчастной — это при живых муже и дочери, не больная, не бездомная, с руками, с ногами… Почему? Я и сейчас не знаю. Я пытаюсь понять. И то, что со мной было… И то, что происходит сейчас, — всего лишь попытка понять… Нет. Не думайте, что я стала интересоваться этой музыкой и книгами, которые читает Кристина, потому что боюсь упустить какой-то еще тревожный… сигнал, что ли, нет. Я уверена, что она всегда теперь будет поступать разумно. Мне, действительно, интересно. Я хочу найти то, что меня увлечет. Сейчас, например… Вы будете смеяться. Я читаю Жюля Верна. «Путешествие к центру земли». Это я не у Кристины, это я в Интернете скачала… Сама, да. Научилась. Уже в поиск вбивать умею, скачивать могу… И мне еще никогда в жизни не было так интересно. Потому что работа… Риелтор — это все-таки не работа, я имею в виду… ну, вы понимаете… Шитье я в принципе люблю, но это… это не то. У Олега есть музыка. Кристина хочет закончить учебу. У меня тоже что-то будет. Что-то свое. Я найду. А по поводу Бога. Странный вопрос. Я не сомневаюсь, что он есть.
3
О л е г. Ну, наверное… через месяц… через месяц, как Кристину домой перевезли… да, я и… Внезапно? Почему внезапно? Нет. Нет, не то чтобы внезапно. Я просто… Я просто вдруг вспомнил, как познакомился со своей… с Мариной… Я шел в консерваторию и увидел ее на улице. Она стояла какая-то растерянная на автобусной остановке, как будто не знала — ехать ей или не ехать. И вокруг нее… как это объяснить? А вокруг нее было небо. Его было много. Оно было тяжелое
и чистое. И я так четко вспомнил это чувство… как у меня сжалось сердце… таким… таким обжигающим холодом… что я не могу пройти мимо… что у этой девушки такое лицо, что я сам готов лечь на дорогу, чтобы по мне проехал автобус, в который она сядет, и меня бы накрыло этим катком… этим прессом… тяжелого, чистого неба. И каждый раз, когда я обнимал ее, я чувствовал эту боль и этот воздух. А потом… потом это чувство куда-то делось.
И я забыл, и я так долго жил и не помнил, как это — когда сердце вот так… Сколько? Пятнадцать, двадцать лет? Представляете, двадцать лет без воздуха? А потом… когда все это… понимаете?! В последний раз я искренне обнимал жену в больнице после того, как наша дочь спрыгнула с балкона… Мне кажется, что это ненормально. И я… потихонечку… начал вспоминать. Я не знаю, как это объяснить. Двум людям стоит быть вместе только в том случае, если готов под автобус… и небо. Вы меня понимаете? А иначе… иначе — это ад… Нет… Я снял комнату в коммуне… Нет, конечно, Боцман позвал меня к себе, но я отказался… Смысл уходить из дома, чтобы поселиться в квартире напротив? Боцман? Он сначала пил по-страшному, что я даже думал — все… А потом вдруг как-то успокоился… Стал читать какие-то книжки… Потом ходил на какие-то курсы… Два месяца назад ушел в рейс, представляете? На рыболове. Не знаю… куда-то в Африку. Если честно, я думаю, что он псих. Я? Нет. В филармонию меня так и не взяли. Все-таки за столько лет — квалификация, вы сами понимаете…
В общем, я успокоился. Музыка уже не так мне интересна. Играю. Нет… редко. В общем, редко. Работаю. Ничего особенного. В компании. Торговым представителем. В церковь? Вы будете смеяться, но иногда захожу. Что делаю? Стою просто. Свечку ставлю. Думаю… Да, конечно, я хожу к ней на могилу. Мама есть мама. Я уверен, что она… Ее роль во всем этом… Возможно, если бы не она — все было бы намного хуже… Обвинять? Я нахожу только одного виноватого. Вы знаете, кого.
В пьесе используются цитаты из книги «Житие преподобного Серафима Саровского», автор — протоиерей Дмитрий Троицкий (1886—1939), а также православные молитвы.

 

 

Памятное – важнейшее – любимейшее кино 2015 года

Блоги

Памятное – важнейшее – любимейшее кино 2015 года

"Искусство кино"

Какими главными фильмами запомнился минувший год? Свои ответы нам прислали Зара Абдуллаева, Андрей Василенко, Евгений Гусятинский, Антон Долин, Владимир Лященко, Евгений Майзель, Борис Нелепо, Андрей Плахов, Денис Рузаев, Вадим Рутковский, Наталья Серебрякова, Вика Смирнова, Елена Стишова, Стас Тыркин, Нина Цыркун, Петр Шепотинник. Изучаем, сравниваем, спорим, берем на заметку.

Фильм Сэмюэля Беккета «Фильм» как коллизия литературы и кино

№3/4

Фильм Сэмюэля Беккета «Фильм» как коллизия литературы и кино

Лев Наумов

В 3/4 номере журнала «ИСКУССТВО КИНО» опубликована статья Льва Наумова о Сэмуэле Беккете. Публикуем этот текст и на сайте – без сокращений и в авторской редакции.

Новости

«Флаэртиана» привезла в Прагу документальное кино

25.06.2014

В Праге прошел Фестиваль документального кино, организованный командой пермского фестиваля «Флаэртиана». Европейскому зрителю была представлена программа из двенадцати отечественных документальных фильмов последних лет, среди них «Горланова, или Дом со всеми неудобствами» (реж. Алексей Романов), «Урал впервые» (реж. Дмитрий Заболотских), «Крутая Римма» (реж. Владимир Левин), «С.П.А.Р.Т.А. – территория счастья» (реж. Анна Моисеенко) и другие.