И тут кончается искусство
- Блоги
- Нина Цыркун
-
-
- На пресс-конференции Павел Лунгин несколько раз произнес слово «кризис». Во-первых, говоря о том, что образ современного человека в том виде, в каком он предстает в масс-медиа - эдакого победительного бодрячка без проблем и сомнений – не соответствует реальности. На самом деле люди часто бывают неуверенными, подверженными приступам сомнений и отчаяния. Во-вторых, Лунгин говорил и о том, что сам тоже периодически впадает в критическое состояние – по-видимому, из-за творческих и экзистенциальных проблем. И с этих точек зрения новый фильм Лунгина «Дирижер» (сценарий П. Лунгина и Валерия Печейкина) очень личный, хотя и помещен в мировой контекст. Собственно, именно этим – как чья-то конкретная жизнь, чьи-то личные переживания вплетаются в жизнь и судьбы других людей, совсем неизвестных тебе или просто случайно ненадолго встреченных, фильм и интересен. Это с одной стороны. С другой - интересна главная тема, заявленная с неожиданной и, пожалуй, полемичной, стороны. Речь о том, как человек, в общественном мнении являющийся эталоном духовности и, стало быть, нравственной безупречности, дирижер, под управлением которого исполняется оратория «Страсти по Матфею», оказывается равнодушным, жестоким, а значит – пустым. А дальше логично спросить: а что стóит тогда и само высокое искусство, ежели оно прикрывает или эффектно маскирует ничтожность? Вопрос, конечно, провокационный, выводящий на пресловутую тему совместимости гения и злодейства, но что важно: выводящий путем не схоластики (легко рассуждать про Микеланджело или Сальери), а реальной, повседневной жизненной практики. Соответственно и регистры тут снижены: не гений, но как минимум большой талант; не злодейство в его прямом смысле, но (опять же как минимум) холодная требовательность и безразличие ко всем окружающим, суровое безразличие к судьбе сына. Талантливый тенор (Сергей Колтаков) виноват перед дирижером тем, что после аварии не вполне владеет голосом – и за его спиной тенору готовится замена. Сын же виновен лишь тем, что хочет жить по своим, а не отцовским правилам. История обыкновенная, опять же восходящая к традиционной и классической русской литературой глубоко освоенной теме отцов и детей. (Замечу в скобках: освоенной, но не получившей ответа, ибо единого общего ответа она не имеет).
- Кульминации и разрешения обе темы достигают в священном городе Иерусалиме. Оркестр под управлением дирижера Петрова (Владас Багдонас) летит туда для исполнения оратории. У каждого из оркестрантов – свои тараканы в голове, свои ожидания от встречи со святыми местами.
- Но все получается не так, как ожидалось.
- Столкновение с реальностью в фильме подчеркивается монтажом двух планов: лиц певицы (Инга Оболдина) и дирижера – возвышенно просветленных на концерте в момент исполнения оратории - и растерянно подавленных, когда вместо евангельской истории сына божия они встречаются с подлинным сиюминутным человеческим горем. Более того, в эти минуты к ним приходит прозрение и раскаяние ужасной ценой. И тут кончается искусство.
- Героиня Инги Оболдиной, глубоко верующая женщина, летит в Иерусалим с тайной надеждой, что там ее жизнь перевернется к лучшему, что она сумеет наладить прежние отношения с неверным мужем (Карен Бадалов). Но, вопреки ожиданиям, на ее пути встает очередная соперница. Можно догадываться, о чем она потом молится в горном монастыре, но молитва сбывается самым ужасным образом, заставляя ее обернуть душу глазами внутрь, говоря словами королевы Гертруды. Дирижер Петров, уверенный в своей правоте, осознает бессмысленную жестокость своего отцовского ригоризма, уткнувшись лицом в камень Храма Гроба Господня. По словам Лунгина, его фильм – это «история про то, как такой суровый, цельный человек, кусок скалы вдруг взял и заплакал». В сознании зрителя совмещаются два плана: отец, лежащий утром в своей постели – еще до всех событий фильма – и его рука, которая в каком-то метафизическом пространстве соприкоснется с рукой сына, которого он увидит потом на смертном ложе с опущенной рукой, напоминая «Положение во гроб» Караваджо.
- Лаконичная, почти документальная манера съемки, регистрирующая повседневность, в сочетании с симфонической музыкой оратории митрополита Илариона (Алфеева) создали тот удивительный синтез, который, по-моему, можно назвать режиссерским открытием Павла Лунгина.
