Так же, как все

Глубокой деревенской ночью Марси Мей (22-летняя Элизабет Олсен, младшая из сестер Олсен, напоминающая немного увеличенную, как и положено американской версии, копию Екатерины Голубевой) перешагивает через спящие тела, вылезает в окно и бежит что есть сил по лунному полю к чернеющей полоске леса. Утром запуганную и трясущуюся девушку найдет в придорожном кафетерии молодой человек, который будет участливо расспрашивать, почему она ушла, никого не предупредив, и настойчиво предлагать подбросить ее обратно на машине. Марси ответит, что все в порядке, и что скоро она вернется сама. Вместо этого – позвонит старшей сестре Люси (Сара Полсон) в Коннектикут, и та, заехав, отвезет ее на загородную виллу, где живет вместе с мужем Тедом (Хью Денси). Здесь Марси знают по ее настоящему имени – Марта.

Поначалу кажется, что теперь напуганной беглянке ничего не угрожает (хотя что ей угрожало, мы не знаем) – настолько заботливы домашние, так уютен их благоустроенный быт и безмятежно озеро, на живописном берегу которого расположилась вилла, – но уже на следующий день выясняется, что два года, проведенные героиней в фермерской секте-коммуне под началами некоего Патрика (Джон Хоукс), не собираются сдавать позиции без боя, отправившись куда-нибудь на чердак или в подвал памяти. Собственно, плавные переходы из одной реальности в другую, из настоящего Марты в прошлое Марси Мей, и образуют сюжет фильма и главную его проблему. Что это – флэшбеки или искаженное восприятие происходящего? Потревоженные случайными ассоциациями воспоминания, обволакивающие героиню, словно обморок, или откровенная шизофрения, как в «Персоне» Бергмана или в «Психо» Хичкока (любимейшего, кстати, режиссера Шона Дуркина)?

Как бы то ни было, пропускные пункты меж двумя реальностями Марта-Марси преодолевает без задержек. Регулярные проблемы возникают у нее лишь с «серыми зонами» внутри каждой из них, с забытыми или неформализуемыми нюансами принятого здесь этикета, именуемыми Славоем Жижеком (в книге «Возвышенный объект идеологии») «непристойными приложениями» к (тому и ли иному) закону, каковые в каждом из миров, разумеется, свои. Эти не провозглашаемые вслух, но неизменно подразумеваемые нормы колеблются от мелких до священнных, но даже незначительнейшая норма неотъемлема и принципиальна: так, в приличном обществе забраться на кухонный стол с ногами недопустимо так же, как корчить из себя недотрогу в коммуне, где всё, включая твое тело, общее.

Проблемы героини усложняются и тем, что годы, проведенные ей в секте, были временем овладения новыми для нее практиками и ценностями, в том числе духовными, меж тем как затянувшееся под видом реалилитации безделье в доме Люси подразумевает не столько очередной этап развития (пусть даже диалектически опровергающего предыдущий опыт), сколько безыдейное и бессмысленное прозябание, не слишком конкурирующее с пребыванием в секте по части эксплицитной метафизической осмысленности. Что тоже, в общем-то, закономерно: ведь в приличном обществе не принято без разрешения лезть в душу или заниматься философским толкованием общеупотребительного этикета (в том числе и потому, что он всеобщий), притом что плата за его несоблюдение может быть не ниже, чем в каких-нибудь иных традициях, сколь угодно маргинальных, клерикальных и суровых. Героиня интуитивно чувствует непримиримую враждебность и несовместимость двух культур, а потому не сознается в собственном сектантском прошлом даже под нажимом Люси.

«Марта Марси Мей Марлен» – фильм камерный и не претендующий, при всех своих достоинствах, на место в пантеоне основных шедевров мирового кино. Тем не менее, картина это очень тонкая, красивая и страшная в том самом смысле, в каком Бергман собирался назвать «Персону» «Кинематографом» (или «Немного кинематографа», A Bit of Cinematography). Жуть истории, рассказанной Шоном Дуркином, – в последовательном и оригинальном акценте на неформализуемой и непристойной природе всякого, тем более морального, закона; красота – в шокирующем узнавании (неузнавании) героиней (и нами) поведенческой логики окружающих людей, заведений, институтов. Раз за разом сталкиваясь, например, с осуждением Патрика или с ужасом родных, единственный нормальный персонаж в картине постепенно привыкает к мысли, что никто ей ничего не объяснит, не говоря о том, чтобы предупредить заранее, и можно лишь запоминать все эти, и полученные ранее уроки, прилежно ради собственной свободы имитируя понимание и солидарность.

Евгений Майзель