Strict Standards: Declaration of JParameter::loadSetupFile() should be compatible with JRegistry::loadSetupFile() in /home/user2805/public_html/libraries/joomla/html/parameter.php on line 0

Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/templates/kinoart/lib/framework/helper.cache.php on line 28
Где-то там, за морем‒океаном - Искусство кино

Где-то там, за морем‒океаном

Мейнстрим — торжествующая сиюминутная норма, золотая середина, сочная сердцевина искусства, иными словами, мода, за которой все следят, не обязательно с вожделением, но с интересом.

Мейнстриму, как воздух легким, необходим средний класс — тогда касса дышит.

Нечистая сила растащила нацию по полюсам. Слишком велика была скорость вращения «чертова колеса» советской истории. Теперь: 20 процентов населения прозябает за чертой бедности. С другой стороны, где-то рядом, не покладая рук, сцепив золотые зубы, трудятся сто тысяч долларовых миллионеров. Чем больше разговоров (и подзаконных актов) о централизации власти, тем острее присутствие хаоса — социальная ткань распадается на фрагменты, как труп. Российское общество лишено сердцевины, поэтому оно бессердечно... Всей нашей державной мощью мы въехали то ли в набоковский, то ли в гоголевский мир зыбких вещей, пограничных состояний, искаженной морали, в мир, где бесовские гримасы похожи на дежурную улыбку официанта или продавщицы в супермаркете — так они ординарны. А ведь абсурдный процесс над Ходорковским и Лебедевым — это и есть набоковское «приглашение на казнь», фарс и пародия рядом с личной трагедией умного человека. Писатели думают, что они вольны свободно и безответственно фантазировать, а жизнь бесстыдно подсматривает за ними, обезьянничает, заимствуя сюжеты и даже стилистику.

Какая страна — такой и мейнстрим.

Общество, которое, поддавшись насилию, деградировало этически, обречено деградировать эстетически. Уже поэтому консервативная атака на артхаусную чернуху некорректна. Есть эпохи, когда поэзия и правда несовместимы. Вернее, совместить их умеет только парящий над схваткой великий поэт. Такой, как Андрей Платонов, как Иосиф Бродский — матерок и феня в его стихах никого не коробят... А чернуха — это не декадентские упражнения на потребу европейским кураторам, как думают многие. Эти мыслеформы порождает она — русская мать-тьма, та депрессивная атмосфера, которой мы дышим по милости угрюм-бурчеевых. Просто молодые художники острее на эту злую вонь реагируют — у них еще недостаточно материала для личной башни из моржовой кости.

Внутри чернухи тоже есть скрытое жанровое разнообразие. Фильм «Волчок», например, тяготеет к социальной рекламе типа «Пьяная мать — горе семьи», а «Бубен, барабан» — через символизм, притчевость а-ля Миндадзе — к позднему Иоселиани. Как ни крути, разница все же существенная.

«Интеллигенция — не мозг, а говно нации» (Ленин). Точно сказано — в смысле самохарактеристики тирана, готового сожрать, а потом спустить в унитаз элиту подведомственного народа. Под этим людоедским афоризмом охотно подписались бы и усатый, и Мао, и Пол Пот. Сегодня в Кремле чувствуют, видимо, точно так же, только «озвучить» этот вопль боятся. У пацанского Сатурна кишка тонка.

Продукт мейнстрима, сваренный внутри одной культуры, легко может оказаться авангардом для другой. Достаточно вспомнить, как воспринимали фильмы Альфреда Хичкока критики «Кайе дю синема». Или бурный успех в Германии нашего женского «криминального чтива» — Дашковой, Марининой и т.п., там их всерьез приветствуют как продолжательниц славной традиции Ф.М.Достоевского... Вероятно, пора актуализировать тезис Бахтина о том, что культура всегда располагается на границах: между богами и людьми, народом и властью, природным и искусственным. На нашу беду постсоветская цивилизация — это зона из «Сталкера», где надежных правил и устойчивых границ не существует.

Жанровое кино бывает в обществах, где понятен жанр самой жизни. У нас же — имитация демократии, имитация права, милиция страшнее бандитов, контролеры и ревизоры — худшие воры.

Грязь на российских обочинах и опушках, как и грязь на экранах, — это и есть манифестация душевной нечистоплотности, которая из кожи вон лезет, чтобы окончательно стать нормой.

У вольных импровизаций есть одна неприятная особенность — рабская зависимость от случайно подвернувшегося слова. Пустяк определяет, чем обернется потом пустота. Возьмем, к примеру, нашего премьера. Вот сидит он в центре русского космоса, в капсуле вместо трона, в телестудии на канале «Россия» и рассуждает о белых алтайских барсах, об амурских тигрятах, китах, о белых медведях — на губах его полуулыбка портнихи, зажавшей во рту булавки, — премьер призывает свой дикий, подчас кровожадный народ сохранять эти виды, лелеять, поскольку они исчезают. Обаятельный парень, гуманный, простой, терпеливый. Однако ты слушаешь, и в голове зарождается мысль: ущипните меня, уколите английской булавкой, надо срочно проснуться: начальник, вообще-то, в курсе, что в его государстве продолжительность жизни мужчины — пятьдесят с хвостиком?

«Море любви». Египетская цензура безжалостно выстригла все без исключения поцелуи и страстные объятия Аль Пачино и Эллен Баркин, из-за чего фильм не только пострадал в психологии, но стал, мягко говоря, странным. Садизм, выстрелы в голову и трупы остались на своем законном месте, а вот море любви куда-то испарилось или ушло под землю к чернокожим нью-йоркским гномам. Ханжество традиционной культуры и ее бессознательная некрофилия всегда идут рука об руку. Может быть, дело в параноидном преодолении тела, в желании унизить и растоптать мерзкую плоть? Но в таком случае «истинно верующий» топчет божественный замысел, клевещет на мир, богохульствует. Хочется спросить: если вы искренне презираете плоть, зачем вы рожаете детей?

С культом насилия на федеральных каналах может соревноваться разве что культ лицемерия. Из моего фильма «Человек, который знал все» вырезали абсолютно невинные садо-мазо-эпизоды Суханова и Гусевой. Хотя трансляция на канале «Россия» была отнюдь не в прайм-тайм. Льщу себя слабой надеждой, что цензоры просекли (и вовремя пресекли) символический план этих сцен.

Странная новость: Бориса Акунина не пустили в Узбекистан. Писатель намеревался совершить путешествие в экзотический край, где происходит действие его нового романа. В посольстве обещали все устроить: дорогого гостя встретят, поселят в лучшей гостинице, прикомандируют гида-телохранителя (акына по совместительству). Но тут возникла небольшая заминка: президент Ислам Каримов пожелали, чтобы автор рассказал, о чем, собственно, будет этот новый роман, причем в письменной форме. Странно, что не в трех экземплярах. Однако г-н Акунин вместо привычного для ушей «Узбекистона Кахрамони» «слушаюсь-чего-еще-изволите-ваше-превосходительство» сообщил через посла, что ничего рассказывать ни письменно, ни устно не собирается, что художественный замысел — вещь глубоко интимная и что академик, «отстаивающий интересы владельцев интеллектуальной собственности», должен бы это понимать. После чего последовал скандальный отказ в визе... Интересно: пожизненный президент испугался, что создатель Фандорина, пользуясь дедуктивным методом, откроет миру некие неочевидные злодейства, совершающиеся в его султанате, или просто задела строптивость «писателишки»? А может быть — совсем дикое предположение, — он читал переписку Чхартишвили и Ходорковского и решил так, как решил бы на его месте любой восточный деспот: «Пустячок, конечно, но Большому брату будет приятно».

Борис Акунин. Мне не нравится, когда мою пьесу интерпретируют, привносят в нее смыслы, которые я в нее не закладывал. Я воспринимаю это как отвратительное насилие над текстом.

Владимир Мирзоев. Ничего не поделаешь: живой спектакль без интерпретации невозможен. Пьеса рождается заново, в другом материале: слово соединяется с психофизикой актеров, с дизайном, музыкой и т.д. Твоя пьеса — это генетическая информация, отцовские хромосомы, но для того чтобы родился ребенок, нужна еще и мать. В данном случае мать многолика — это весь театр.

Б.Акунин. Мне не нужна мать! Я отдаю в театр готового ребенка и хочу, чтобы он был красиво и со вкусом одет-обут, причесан и накормлен.

В.Мирзоев. Честная иллюстрация — это, в лучшем случае, что-то вроде клонирования.

Б.Акунин. Отлично, меня устраивает клон.

В.Мирзоев. Значит, тебя устраивает халтура, имитация.

С тем, что хороший сценарий сегодня — большая редкость, никто не спорит, а вот почему это так? — в этом вопросе есть разночтения... Моя теория: талантливый автор в нашей реальности, как правило, аутист, его формирует отказ от участия в шулерских играх социума, движет им экзистенциальное отвращение. Глупо надеяться, что такое сознание будет работать на вход. Поэтому в сценаристы идут не писатели, а графоманы.

Володя Радунский, русский художник, живущий в Вечном городе, рассказывал про Марио Моничелли.

«Ему девяносто пять. Его часто можно увидеть в барах и тратториях в центре Рима — древний старичок, ветхий, но все еще обаятельный, с элементами личной магии и даже мачизма. Если к нему обращается кто-нибудь из журналистов, он начинает плакать в жилетку, горько жаловаться на жизнь: мол, я одинокий старик, некому подать стакан воды, материальное положение ужасное, еле-еле свожу концы с концами. Один мой приятель взял у него такое вот слезоточивое интервью, принес в редакцию киножурнала. Там почитали, смеются: все эти жалобы — „макароны альденте“. Моничелли живет в шикарном палаццо, с молодой женой — во всяком случае, она моложе супруга лет на сорок. А свое состояние он приобрел в лихие 50-е, когда американцы гнали в послевоенную нищую Италию танкеры с зерном и немереные капиталы, чтобы СССР не успел поставить ногу — сапог на сапог. Из этих шальных денег финансировали знаменитый итальянский неореализм. Все снимали, как сумасшедшие, все, кому не лень, — деньги получить было очень легко, даже без сценария. Конечно, в этом потоке не могло не появиться несколько шедевров... Потом Моничелли слетал в Союз, поговорил с вождем, как южанин с южанином, обаял Хрущева и договорился о закупках итальянского мейнстирма. А продюсером многих фильмов был сам ловкач Моничелли».

Самое сложное в достижении совершенства — это понимание любого пути как цепочки неизбежных и глупых ошибок. В больших начальниках я был до смешного недолго — меньше года, одиннадцать месяцев, если точно. Резонов соглашаться на руководство театром было достаточно, причин катапультироваться из кресла худрука — еще больше. Но хочу рассказать не об этом... Пустяковый эпизод продемонстрировал — не кому-нибудь, мне самому, — что я не готов быть патроном.

Во время репетиции «Сна в летнюю ночь» за кулисами раздался женский вопль — в детективах этот крик называют «душераздирающим». Осекшись на полуслове, я поинтересовался, в чем дело. Роза (помреж) промямлила что-то малопонятное — она человек пожилой, и я пошел разбираться сам. Оказалось, истерикует женщина-пожарный. Кто-то из актеров закурил в неположенном месте, потом ответил ей невежливо — и понеслось, скандал вспыхнул и никак не утихал. Когда я пришел за кулисы, женщина-пожарный продолжала кричать. Я объяснил ей, что она мешает репетировать. Она отвечала в том смысле, что положила на меня и на мою репетицию с прибором. Форма была менее грубой — за тон и содержание отвечаю. Тогда я сообщил, что с завтрашнего дня она в театре не служит, и вернулся на свое рабочее место: столик, лампа, одушевленная коробка сцены... Прошел день, может быть, два.

На служебном вахтерша предупредила, сверля меня кривым глазом: «Не прощайте Таньку. Будет просить, а вы не прощайте». Женщина-пожарный тихо вошла в мой кабинет, тихо присела на краешек стула и бледным голосом сообщила: ей очень нужны деньги, у нее больные ноги, а нервная система расшатана постоянной болью, она раскаивается, что причинила неудобства, и просит прощения за давешний инцидент... Я поинтересовался, где она трудилась раньше. «В Малом театре». — «Вот и попроситесь обратно в Малый, а у нас вам делать нечего. Вы не понимаете элементарных вещей: что такое театр, как важна театральная атмосфера». Я был вежлив, она не спорила, все так же тихо со мной попрощалась и вышла, прикрыв осторожненько дверь. Не могу сказать, что я в тот момент наслаждался своим олимпийским статусом. Я считал, что поступаю справедливо. И только год или два спустя, уже вернувшись на вольные хлеба, я вруг неожиданно понял — мысль настигла меня в шесть утра, — что, конечно, нужно было поступить иначе: не по справедливости, а полюдски, по-христиански. Ведь эта несчастная просила прощения, а я тупо, бездарно разыгрывал босса, сурового вожака обезьян. Вот так, оказалось, что я не дорос даже до этой маленькой власти.

Володя Радунский:

«Приехав в 80-х в Нью-Йорк, я тут же попал прямиком в «Новое русское слово». О редакционной жизни замечательно написал Сережа Довлатов, но кое-какие подробности он опустил. Например, бессменный главный редактор и владелец газеты Андрей Седых, маленький женолюбивый еврей, был убежден, что где-то там, за морем-океаном, существует великий русский народ с богатырской душой — широкой, как сибирские реки, и нежной, как мех куницы, с этаким взрывным пугачевским темпераментом и необузданными страстями, при этом, само собой, богоносец. Седых презирал еврейскую эмиграцию (то есть всех нас) и души не чаял в местном дворнике Забире. Забир имел две или три ходки, был невелик ростом и тщедушен, но руки его, мускулистые, узловатые, волочились чуть ли не по полу. Когда-то Забир жил в СССР сиротой, воровал, сидел. И вдруг приходит малява от матери, которая во время войны оказалась перемещенным лицом, поселилась в центре Нью-Йорка, устроившись по своей основной специальности — то есть дворничихой. Мать Забира мечтала видеть сына в Америке, и компетентные органы с радостью его отпустили. Кому он нужен, воришка-рецидивист?.. Забир, как многие блатные, был истериком и трусом. Мог пройти мимо, задев вас плечом — как бы случайно, — или сбросить на пол бумаги. Я однажды ему говорю: «Еще раз так сделаешь — убью». Он тут же пошел на попятную, разулыбался: «Володь, ты чего? Все в порядке, Володь!» Ну так вот: Седых любил распекать Забира у себя в кабинете. Вызовет его, посадит напротив на стул и начинает стыдить. Жалобы со стороны сотрудников поступали все время — дворник был исключительный хам, жлоб, мелкий пакостник. Седых был корректен: отчитывал Забира тихим голосом, интеллигентно, но тот в какой-то момент не выдерживал, вдруг взрывался, срывался со стула, будто с цепи, начинал орать, путая русские и татарские слова, брызгал слюной, рвал на себе рубаху. Разобраться в потоке сознания было нельзя, но Седых это совсем не смущало — он откровенно балдел. Он откидывался на спинку высокого кресла и умиленно закатывал восточные очи. Для него этот нечленораздельный ор, этот стон Калибана был, как доза, как музыка сфер. А сам голосящий Забир был живым подтверждением, что былинный народ еще существует.

Знакомый сюжет. Отец Михаил (Осоргин), настоятель храма на виа Палестра, относился к нам с тем же скрытым предубеждением и привечал всяких подонков: убийц, проституток. Его жена, Татьяна, любила говаривать: «Крестьяне бывают очень преданные». Для эмигрантов первой волны советская интеллигенция была наследницей тех инородцев-интеллектуалов, которые, по их мнению, погубили Россию. Потомки Голицыных, Трубецких, Волконских, увы, так и не поняли, что Россию погубили не большевики, а их отцы и деды — та самая безответственная, себялюбивая элита, что упорно не желала расстаться со своими привилегиями, со своим «исконным правом» властвовать и владеть. То есть не желала понять, что нация созрела для республики, для демократической конституции, для свободного, фермерского землепользования. Они разгоняли Думы первого и второго созывов, они сидели на своих необъятных землях, как собака на сене, отказываясь продать хотя бы часть государству, они затевали войны из «патриотических» соображений, а потом говорили, что во всем виноваты евреи и обманутая ими разночинная молодежь...«

Отец Михаил об одном из урок, прибившихся к римскому приходу (почти восхищенно): «А правда, в нем есть что-то жуткое?»

Читая Грегори Бэйтсона.

Сознание и эстетика (различение прекрасного и безобразного) возникают, как прыжок на следующий уровень, высший по отношению к разуму. Разум умеет оперировать только в системе полезное-бесполезное, приобретая по ходу учебы рефлексы, навыки, привычки, благородные и не очень, которыми, несомненно, обладают и животные. Значит, дверь в царство духа, дверь в осознание (самосознание), где обитают поэзия, философия, математика, открывает для нас воображение... Воплощение образа связано с системой символов или с языком в широком смысле слова. Можно вспомнить классическую триаду Ясперса: бессознательное — «я» — «сверх-я». На протяжении всей эволюции, как личной, так и видовой, мы накапливаем энергию, обменивая время на информацию, достраивая наше «сверх-я», чтобы в финале из матрешки физического тела появилось нечто совсем иное. Что? Душа? Духовная личность? Дальнейшая судьба нашего «двойника» скрывается в тумане телеологии. Индейцы считают, что нас поглощает Великий Орел. Им вторят суфии: капля наконец узнает, что она — всего лишь часть океана. В терминологии каббалы: человечество есть коллективная личность — Адам Кадмон. И миллиарды маленьких пьес, разыгранных нами на подмостках мира, — это фантазия одного Актера, ни больше ни меньше. Он же Драматург и Режиссер, и единственный Зритель. Остальное — иллюзия.


Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/modules/mod_news_pro_gk4/helper.php on line 548
«Такое современное искусст». Об итогах фестиваля видеопоэзии «Пятая нога»

Блоги

«Такое современное искусст». Об итогах фестиваля видеопоэзии «Пятая нога»

"Искусство кино"

Алена Солнцева вернулась из Петербурга, где приняла участие в работе жюри на фестивале видеопоэзии "Пятая нога".


Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/modules/mod_news_pro_gk4/helper.php on line 548
Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

№3/4

Этот воздух пусть будет свидетелем. «День Победы», режиссер Сергей Лозница

Вероника Хлебникова

20 июня в Музее современного искусства GARAGE будет показан фильм Сергея Лозницы «День Победы». Показ предваряют еще две короткометражных картины режиссера – «Отражения» (2014, 17 мин.) и «Старое еврейское кладбище» (2015, 20 мин.). В связи с этим событием публикуем статьи Олега Ковалова и Вероники Хлебниковой из 3/4 номера журнала «ИСКУССТВО КИНО» о фильме «День Победы». Ниже – рецензия Вероники Хлебниковой.


Strict Standards: Only variables should be assigned by reference in /home/user2805/public_html/modules/mod_news_pro_gk4/helper.php on line 548

Новости

Коллектив научных работников Музея кино подал в отставку

27.10.2014

На сайте Музея кино сегодня, 27 октября появилось Открытое письмо министру культуры Российской Федерации Владимиру Мединскому, подписанное научным коллективом Музея. В письме авторы перечисляют накопившиеся претензии к новому руководству Музея и объявляют о своем массовом уходе из учреждения. Редакция ИК призывает Министерство культуры РФ и общественность прислушаться к этому обращению.