Свой документальный фильм «Хуциев. Мотор идет!» Петр Шепотинник впервые показал летом в Локарно, где Марлену Хуциеву вручали «Золотого леопарда» за вклад в киноискусство. Потом, готовя четырехсерийный вариант «Хуциев. Сериал» для демонстрации на канале «Культура», Шепотинник вставил в него эти кадры: площадь, забитая людьми, красный помост и на помост выходит девяностолетний мальчик с сияющими глазами... Говорит слова. Целует «кошку». Площадь, стоя, устраивает овацию...

Живой классик, снявший лучший в истории фильм о советской оттепели, которого принудили своими же руками это кино изрезать и оскопить. Неудобный перфекционист, сделавший за долгую жизнь всего семь картин. Художник с трудной, переломанной, злой судьбой... Как он так сохранился? За счет чего?

Ответ можно отыскать в картине Петра Шепотинника. Там – главное воспоминание Хуциева относительно всей эпопеи с «Заставой Ильича»: радиоприемник из карельской березы в кабинете партийного инквизитора Л.Ф.Ильичева; хозяин отвлекся, разговаривает по телефону, и из приемника вдруг доносится: «Тбилисо-о-о» – как будто кто-то руку протянул и положил на плечо: «Все будет в порядке». Эта удивительная вера в поддерживающую, добрую энергию мироздания, эта удивительная чуткость к тем моментам, когда она вдруг вплотную подходит к поверхности жизни, это упрямое несогласие жить по другим законам, профанируя любовь, творчество, дружбу, кажется, и составляют центральный сюжет жизни мастера, суть его отношений с временем. Социальная реальность то обещает, что можно будет дышать, то забирает обратно свои обещания; оттепель сменяется заморозками, приливы – отливами… – а Хуциев упрямо стоит на той отметке, «где было море»... Потому что знает: оно вернется. Потому что человек рожден, чтобы верить в добро, а не приспосабливаться и жить применительно к подлости, – рожден, чтобы свободно дышать и быть, собственно, человеком.

Его кино – шаманство, прозревание и запечатление этого «нормативного» состояния бытия в эмпирике повседневности, в шуршании осенних листьев и шин, в обрывках мелодий, в звоне трамваев, в весенней капели, в любовных взглядах, в необязательных разговорах, в рассыпавшихся яблоках, в потоках дождя... И если реальность за окном трагически, наглухо отлучена от «нормы», он шаманит, все с той же эмпирической тщательностью воскрешая иную, былую реальность: творя то ли оазис, то ли мираж нормального в бесчеловечной пустыне.

В настоящий момент этот оазис или мираж называется «Невечерняя» – фильм о встречах Толстого и Чехова, который Хуциев с перерывами снимает уже более десяти лет. И съемочная группа Петра Шепотинника застает его именно за этим занятием. Пока актеров гримируют, пока готовят декорацию, ставят свет – Хуциев вспоминает. О том, как в гневе и ужасе бежал по проспекту Шота Руставели из Академии художеств, где ему неосмотрительно предложили за хлебные карточки поработать натурщиком – он тогда весил 40 килограммов и мог служить живым пособием по анатомии. О том, как ехал поступать во ВГИК и отстал от поезда в 45-м... О том, как в 37-м арестовали отца... Хронологически пласты воспоминаний в фильме Шепотинника намеренно перепутаны: история поступления, работа над картинами, история травли... Захватывающий, живой монолог с постмодернистской легкостью перескакивает с одного на другое, а потом вдруг: «Камера, мотор!» – и на экране Чехов зачитывает Толстому выдуманные объявления из газеты, а тот в ответ фыркает: «Чехонте!»... Всё вместе и всё одновременно: прошлое, пережитое; прошлое, воссоздаваемое у нас на глазах – в настоящем; изменчивая, текучая вечность – высокая, как облака на картине Левитана «Над вечным покоем»...

На съемках фильма «Невечерняя»

Трижды в фильме Шепотинника Хуциев говорит о том, что надо бы поехать в Архангельск или на Волгу – снять облака. Он рассуждает, как снять. И – как у Левитана – достигается этот эффект высоты... Ясно, что тут не добавочная деталь, не прихоть. Тут – суть. И Толстой, и Чехов по отдельности были, мягко говоря, непростыми людьми. Но та нежная, взаимная, бережная любовь, что была между ними, – суть норма человеческих отношений, отблеск вечности – и должна быть запечатлена с максимальной полнотой, со всеми деталями: солнечными бликами, игрой занавески, выразительными облаками, взглядом Софьи Андреевны, брошенным через правое, непременно, плечо...

Марлен Хуциев и Петр Шепотинник

Хуциев сидит в павильоне. Перед ним два русских классика играют в шахматы на террасе дачи графини Паниной в Гаспре. Вокруг съемочная группа: любовные взгляды, уважительные интонации, нежная забота – гнездо. За спиной – долгая, страшная и, наверное, счастливая жизнь. В воздухе – творческое напряжение, но никто никуда не спешит. «Старый воробей» давно снимает для вечности – в том смысле, что дает ей возможность проявиться на пленке. Кто и когда все это увидит? Кто как поймет? Не важно! Главное – не упустить ни единой подробности! Главное, чтобы картинка была безупречной и точной. Чтобы люди удостоверились: норма есть! Добро, взаимопонимание, человечность, гений, свобода, любовь – не выдумки! Чтобы смогли увидеть своими глазами, услышать своими ушами, поверить в это, как верит всю жизнь он сам – неизменно и истово.

Чудесный финал документального сериала: фотография с тенью фотографии – солнечный московский двор, где Хуциев когда-то жил. За кадром рассказ, что когда в 1945-м он с приключениями добрался наконец до Москвы, то из квартиры, где по рекомендации тбилисских знакомых он намеревался снять комнату, его попросту выставили. И он, бездомный, один в чужом городе, просто пошел туда, где жил в детстве, откуда его увезли трехлетним. Нашел свою бывшую квартиру, позвонил. Дверь открыла соседка – актриса, красавица, – увидела его и обрадованно закричала: «Марлен?!»

Да! Марлен!

«Хуциев. Сериал»
Автор сценария, режиссер Петр Шепотинник
Шеф-редактор Ася Колодижнер
Операторы Алексей Федоров, Денис Аларкон-Рамирес, Илья Копылов
Звукорежиссер Артем Фадеев
ИП «Шепотинник П.Г.» по заказу ГТРК «Культура», телеканал «Россия-Культура»
Россия
2015