На Каннском фестивале состоялась премьера фильма Сергея Лозницы «В тумане». О фильме, получившем приз международной федерации кинокртики FIPRESCI, рассказывает Зара Абдуллаева.

На первый взгляд, Сергей Лозница снял необычное для себя кино. Традиционное. По стилистике и по повести Василя Быкова «В тумане». Но линейное повествование – о двух партизанах, пришедших в избу к путевому обходчику, чтобы совершить над ним расправу якобы за предательство, режиссер расклеил флэшбеками. Они врезаны в генеральный сюжет, происходящий ранней осенью, монтажно изящно. И эффектно – фрагменты прошлого двух героев случились белоснежной зимой.

Пролог фильма – проход трех саботажников к виселице (на экране 42-ой год, оккупированная немцами Белоруссия) – единственная полумассовая сцена, в которой деревенские дети, бабы наблюдают за своими и чужими мужиками перед казнью. Все остальные эпизоды – камерные, минималистские. В них участвуют по два-три персонажа в пейзаже, снятом тревожно, безмятежно, отстраненно, пронзительно – очень по-разному. И – в немногих интерьерах.

История – давняя, а воспринимается она, несмотря на деревенские платки, портянки и прочую аутентичность, не как ретро. Современно. Благодаря естественному (парадокументальному), нюансированному существованию актеров – Владимира Свирского (Сущеня), Владислава Абашина (Буров), Сергея Колесова (Войтик); чувствительной, но беспедальной камере Олега Муту и собственно содержанию, взрывоопасному в военных буднях и в мирных.

Это содержание или драматургический конфликт «В тумане», где соприсутствуют нерв и сдержанность, диагностирует едва ли не главную твердь нашего времени: отсутствие доверия к ближнему. Тут и партизаны могут быть не замешаны, и фашисты не нужны.

От кадра к кадру, от эпизода к эпизоду фабула наращивает поступательное движение – партизаны забирают обходчика, одного партизана ранят в лесу, обходчик, избежав участи жертвы, тащит раненого, потом мертвого правозащитника под приглядом другого, которого убивают полицаи. Обходчик остается с двумя трупами, с их оружием. Туман накрывает лесное пространство. Застилает экран. В тумане раздается хлопок: дважды спасшийся человек застрелился.

Эту фабульную схему насыщает сюжет о моральном выборе независимо от обстоятельств, ставка которых жизнь или смерть. Загадочный сюжет о человеческом недоверии: Сущеня, обходчик, с детства дружил с Буровым, пришедшим пустить его в расход. Немцам, которые отпустили Сущеню на свободу, хотя он не согласился сотрудничать (рассказ об этом во флэшбеке), партизан (знакомство с его бескомпромиссным характером тоже во флэшбеке) поверил, а товарищу – нет. Клеймо коллаборациониста приросло к обходчику. Как он завидовал казненным, – рассказывает Сущеня умирающему, нет, уже умершему партизану – их все уважали, дети ими гордились, а его подозревала в предательстве даже любящая жена.

Быков строит этот сюжет на классических препятствиях развития фабулы о жертвах/ палачах, насылая смерть тем, кто должен был расстрелять невиновного. Но усложняет в финале развитие характера главного, спасенного (немцами, судьбой) героя, покончившего с собой. И не только потому, что теперь, после их гибели, как после гибели саботажников, в честность этого человека никто не поверит. Он ищет смерти, но она его не находит.

А в самоубийстве – роковая предназначенность невозможной свободы, то есть жизни, когда рядом умирают. Страшная точная мысль Быкова – в осознании его героем невольной вины. В том, что остался живой, даже если в чужой смерти неповинен, а жить все равно стыдно. В его моральном, а не ситуативном (сюжетном), обстоятельствами мотивированном выборе. Эта идеология (да и психология), конечно, в первую очередь, военного, блокадного времени.

Если «выжил – значит, жертвовал собой недостаточно», – читаю в совсем недавно дополненных из архива «Записках блокадного человека» Лидии Гинзбург. Усиленная почти генетическим («память, молчи!») недоверием наших людей друг к другу, такая идеология становится трансисторическим свидетельством: свобода нас не встретит радостно у входа. Даже если «они» (власть, фашисты, полицаи) нам ее подарили.